Паломничество к вере
Для меня мгновением поворота была одна немая встреча в Троице-Сергиевой Лавре.

В тот раз — а это было где-то в начале 1982 года — я оказался там еще в качестве студента кафедры атеизма и комсомольского активиста. Надо было сопровождать группу венгерских студентов, приехавших по обмену в наш МГУ. Службы я не запомнил, архитектурой и историей интересовался мало.

Но когда мы выходили из Троицкого собора, произошло «обыкновенное чудо». Впереди меня выходил какой-то юноша не из нашей группки. И вот, когда до порога оставалось два шага, он вдруг резко повернулся и встал ко мне лицом. Смотрел-то он не на меня.

Он смотрел на иконы в глубине храма, чтобы последний раз перекреститься и взять благословение перед исходом. Но между иконами и им в этот раз оказался я. И я впервые близко увидел глаза верующего человека… Нет, в них не было ничего «таинственного» или «загадочно-экспрессивного» (такое выражение своим глазам почему-то пытаются придавать актеры, играющие в фильмах священников).

Это были просто светлые, осмысленные и живущие глаза. А меня пронзила мысль — почему этот человек, мой сверстник, почему здесь он у себя дома, а я — в русском монастыре хожу, как иностранец? Почему этот парень, которого в школе учили тому же, что и меня, знает что-то такое, что для меня (несмотря на все мои «религиоведческие штудии») совершенно закрыто?

Ведь он знает все то, чему учили меня, но он-то — здесь! И значит — чтобы стать верующим, надо знать что-то такое, чего не знают атеисты?!

Потом я вернулся в Москву — в город, где у меня не было никаких верующих знакомых (потом, после моего ухода в семинарию, оказалось, что это не так и люди верующие открылись даже среди моих преподавателей), но был доступ к книгам русской Атлантиды. И из них я понял, что есть вещи, о которых у человека нет права говорить, пока он сам их не пережил.

Вся «научная» критика религии заслуживает столь же почтения, сколь попытка написать о выставке никогда не виденных картин, основываясь лишь на ее каталоге. «Что у нас здесь — „Догмат о Троице“? — ну, это скучно, непонятно и абсурдно!» Да ведь любой каталог скучен. И богословские догматы о. Сергий Булгаков вполне точно назвал «бухгалтерией религиозного опыта».

Бухгалтерия сама по себе, конечно, мало привлекательна. Но ведь за ней стоит опыт жизни… А человек, не разделяющий веру и пытающийся ее «изучить», по слову того же отца Сергия, подобен евнуху, сторожащему чужой гарем… А что может сделать человек, однажды понявший, что он — не первый, кто живет на земле, и что до него люди искали и получали такой духовный опыт, который ему еще не довелось пережить? Он может лишь найти этих людей, встать рядом с ними в храме и сказать про себя: «разрешите и мне попробовать»…

Нам ведь не дано самим, по своему вкусу создать Церковь апостолов. Мы можем лишь присоединиться к Ней. И принять — как дар и наследство — то, что по сути своей нерукотворно: радость Причастия.

Я не хочу рассказывать о чем-то вполне мистическом.

«Мистика» — ведь это от греческого «тайна», и в православии не принято о духовном опыте говорить от первого лица. Одно лишь скажу — слова Христа «блаженны не видевшие, но уверовавшие» к нам не относятся.

Как мы можем причислить себя к «не видевшим Бога», если мы дерзаем приступать к Причастию? А дорога каждого из нас к этой Чаше с Кровью Христа начинается так неожиданно и так по-разному.

Что касается меня — тот мой приезд в Лавру, который я описал вначале, был уже вторым в моей жизни. В первый раз я был там четырехлетним мальчишкой. От Богослужения и монастыря я тоже не запомнил ничего.

Запомнилось другое — впервые в жизни я заметил нищих. И впервые в жизни мне доверили покупать билеты в московском автобусе, и мне оставили несколько копеек сдачи. Это были первые деньги в моей жизни. И когда я начал приставать к отцу, чтобы он рассказал мне об этих людях, что сидят у дороги, он просто предложил мне отдать им мои первые копеечки…

Может быть, по их молитвам через полтора десятка лет и привел меня Господь к вере и допустил несколько радостных лет прожить у Лаврских святынь…

Диакон Андрей Кураев.

Тем, кто не был на лекциях Кураева, в пересказе не передашь ни увлекательности его рассказа, ни степени эрудированности, ни свободного стиля изложения. Отец Андрей – персона весьма известная и в православном мире, и в свете, судьба его весьма увлекательна и необычна.

Профессор Православного Свято-Тихоновского богословского института, заведующий кафедрой апологетики, старший научный сотрудник кафедры философии религии и религиоведения философского факультета МГУ диакон Андрей Кураев родился в 1963 году в Москве. Семья Кураевых была атеистической. В старших классах школы Андрей выпускал газету "Атеист". Затем, поступив на философский факультет МГУ, учился на кафедре научного атеизма. Во время учебы в университете Кураев получил доступ к хорошей библиотеке, конфискованной у храмов и монастырей. Сопоставляя атеистическую пропаганду с Евангелием, Андрей убедился, что официальная пропаганда "безбожно" лжет, а критика Евангелия бьет мимо цели.

"Первыми религиозными авторами, которых я читал, были Франк и Шестов, –– вспоминает Кураев. –– Они показали мне, что можно быть человеком ХХ века, оставаясь при этом христианином. На третьем курсе МГУ я всерьез "заболел" Достоевским. Сначала я понял, что есть дьявол, и только потом, что есть Христос".

Осенью 1982 года Андрей Кураев принял крещение. По окончании университета поступил в аспирантуру. Но, не закончив ее, стал секретарем ректора Московской духовной академии. Затем поступил в семинарию. Следующий поворотным моментом в его судьбе стал 1988 год. Знакомая пригласила Андрея Вячеславовича на диспут в Коломенский пединститут. В зале собралось много профессоров и студентов. Неожиданно случилось так, что профессиональные атеисты были легко побиты "каким-то семинаристом". Поэтому тут же нашлись силы, захотевшие отправить Кураева подальше от Москвы. Таким образом, он попадает в Румынию.

"Двухлетний опыт пребывания в Румынии был для меня очень важен, –– вспоминает отец Андрей.–– Там я увидел нерусское православие. Кроме того, Румыния –– очень религиозная страна, в ней сохранилось много древних церковных традиций. Но самое важное, что там произошло: меня рукоположили".

В 1990 году Патриархом стал Алексий II-й, и ему понадобился референт, который "умеет писать". Ректор порекомендовал отца Андрея. "Патриарх, –– вспоминает о. Андрей, –– встретил меня с улыбкой: "Говорят, Вы умеете хорошо писать?" –– "Нет, Ваше Святейшество, я пишу только из лености и ради экономии –– чтобы не повторять десять раз одно и то же". Вместе посмеялись. И меня взяли. В это время я знакомился с политическими и общественными деятелями. Видел, из каких побуждений исходят люди, делающие политику. При этом сам никогда не стремился заниматься ею. А возложенные на меня обязанности воспринимал как послушание".

Сам отец Андрей считает, что его призвание –– педагогика. В январе 1993 года он стал деканом богословского факультета Православного университета в Москве. Он вернулся и в МГУ –– на родную кафедру, которая теперь называется кафедрой истории религии. Его курс по православию один из самых посещаемых (на одного "обязательного" студента приходится пятнадцать вольнослушателей). Диакон Андрей Кураев активно выступает в периодической печати". Сам же он часто говорит: "Я невысокого мнения о своем публицистическом таланте, а тем более о богословском. Пишу только тогда, когда вижу, что никто больше этого не делает..." В 1993-1996 гг. он декан философско-богословского факультета Российского православного университета св. Иоанна Богослова. В 1994 г. защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата философских наук в Институте философии РАН. В 1995 г. –– кандидатскую работу по богословию в Московской духовной академии. В 1996 г. ему присвоено ученое звание профессора богословия. В июне 1997 г. состоялась защита докторской диссертации по философии на кафедре философии религии и религиоведения МГУ.

В православии отец Андрей Кураев ведет обширную миссионерскую деятельность, в год посещает не менее 50 городов. Каждое воскресенье улетает из Москвы в какой-нибудь регион, побывал в нескольких сотнях городов России и мира, где каждый день проводит до трех-четырех лекций. В пятницу возвращается в Москву. Уже больше 10 лет каждую пятницу в половине четвертого в первой поточной аудитории первого гуманитарного корпуса МГУ идет лекция Кураева. Затем – лекция в Свято-Тихоновском университете. Субботнее утро — для общения с журналистами, для домашних дел, писательства. Вечером — всенощное бдение в храме Иоанна Предтечи на Красной Пресне (где он служит диаконом), утром — литургия, и снова — самолет.

В настоящее время диакон Андрей Кураев является членом экспертно-консультационного совета по проблемам свободы совести при Комитете Государственной Думы РФ по делам общественных организаций и религиозных объединений.

Дьякон Андрей КУРАЕВ: «Мы даже не умеем молиться»

Настоящих христиан осталось очень мало — так считает член экспертно-консультационного Совета по проблемам свободы совести при Комитете Госдумы РФ по делам общественных организаций и религиозных объединений, профессор Московской духовной академии и автор нескольких десятков книг о христианстве Андрей Кураев.

— Отец Андрей, свобода совести — это для нас проблема?

— Свобода совести — это дар человеку от Бога. Это свобода жить по своим убеждениям, защищать их и вести полемику. Сейчас проблема нашего общества в том, что ущемляется право человека вести полемику. Насаждаются идеалы политкорректности и толерантности, и при этом налагается запрет на личную полемику людей разных мировоззрений и вер. Я считаю, что полемика людей разных вер — это допустимо, если никто из спорящих сторон не зовет на помощь полицию и государство. Т. е. я разрешаю себе критиковать другую веру и верующих именно потому, что признаю за ними право критиковать мою веру и меня. И я не зову в арбитры свое государство.

— Значит, наличие многих вер и при этом одного Бога — это нормально?

— Это не нормально с религиозной точки зрения, но опять же — религиозная философия и конституция не одно и то же, и они совсем не обязаны совпадать. Именно христианство в первые века нашей эры кровью своих мучеников добилась того, что вера — личное дело каждого человека, а не государства.

— А может ли православие объединить всех россиян и стать всеобщей национальной идеей?

— Не думаю. Нас должна объединять не культура и ее изучение, а сама жизнь. Для того чтобы вера объединяла, люди должны пламенеть ею. А для этого нужно иметь свободный жизненный выбор. Т. е., если не будет свободы совести и выбора, православие никогда не станет национальной идеей россиян.

— Зато как только в обществе происходит какой-нибудь катаклизм, как грибы после дождя вырастают новые секты с обещаниями всех спасти… Как к ним относиться?

— Веры у них сомнительные, но я не уверен, что здесь нужны государственные репрессии, — нужна система информирования. Мне кажется, что в школах должен быть курс «Техника религиозной безопасности». Но безопасности не с точки зрения христианства или ислама, а с точки зрения культуры и интересов общества и прав человека. О существовании тоталитарных сект, которые покушаются на свободу человека, можно предупреждать подростков.

— Для женщин, посещающих церкви, действует много ограничений. Чуть что — выгоняют. Получается, что в церковь вообще лучше нам не входить?

— Современная церковь не поддерживает «политики» церковных бабушек, которая нам всем знакома. Ведь они сами, вместо того чтобы возносить молитвы, начинают играть в бесконечные пасьянсы со свечами. Бабушка сама себе назначает пост «старшего дежурного по третьему слева подсвечнику» и «цыкает» на других прихожан, если они, к примеру, переходят ковровую дорожку в храме. Это все потому, что дома их никто не воспринимает как хозяек, и даже собственные внуки. Они приходят в церковь и здесь «отрываются», назначая себя хозяйками. Совмещая два хороших слова, — «православная» и «женщина» — мы чаще всего получаем как результат «приходская ведьма», и эта особенность женской религиозности удивительна и гораздо более жестока, чем религиозность мужская. Если кого-то и выгоняли из церкви за «нецерковную» одежду, то это обязательно были бабушки. А что значит — нецерковная одежда? Сейчас люди в церковь надевают самое темное из своей одежды, но раньше носили самые «сарафанистые» платья. Это же отношение к своей вере проявляется — люди ее оплакивают. А они должны радоваться возносимым молитвам Богу, и душа должна петь оттого, что ей хорошо с Богом. Мы ведь даже не умеем молиться: человек в церкви возносит молитву, но ему быстро это надоедает, и мысли его, подобно скакунам Олега Газманова, бегут во все стороны.

Так вот, давайте разберемся: идет женщина мимо храма, и ей приходит в голову мысль: «Зайду, помолюсь, свечу поставлю». Но сразу и другая мысль появляется: «Я же накрашена, в джинсах, без платка на голове. Не пойду». Первая ее мысль от Бога, а вторая — от лукавого, который отговаривает ее зайти в церковь. Нужно идти в храм и не бояться ничего, если есть душевный порыв помолиться. Знаешь, что попадет от бабушек, но все равно идешь по правой дороге. Этих людей даже можно назвать своеобразными мучениками. Но вообще в церковь лучше не краситься: косметика — это боевой раскрас женщины, вышедшей на тропу охоты на мужчин. Этого в церкви не нужно. С месячными кровотечениями женщине входить в храм можно: при современных средствах гигиены этот давний обычай уже не актуален.

— Возможно, по этой причине многие не хотят ходить в церковь, а считают, что молитва про себя — это достаточно. Правильно ли они поступают?

— Правильно в этом то, что молиться можно не только в церкви, но и дома, в лесу, в метро, в автобусе, в магазине. А неправильно в этом то, что такой человек ничего не понимает в христианстве. Ведь смысл христианства не в том, чтобы что-то сделать для Бога, а, наоборот, от Бога что-то получить в свою жизнь. Молитва — это личностный поступок для Бога, а таинство церковное — это то, что Бог дает.

— Большинство людей не верят в Бога. Как вы думаете, почему?

— А мне кажется, что большинство людей сегодня все же признают существование Бога, а атеистов очень мало осталось. Но религиозность сегодня чрезвычайно примитивна. Например, служители музея минералов обкладывают себя различными книгами по магии: «Магия камней», «Камни и знаки Зодиака» и т. д. Это и есть «попса» — самая распространенная форма религиозного сознания, примитивное колдовское язычество и простое бескультурье и безмыслие. Атеистов очень мало, христиан не так уж много, а больше всего «всеверов» и «универов» — это самая массовая форма сознания.

— А крематорий — это, по мнению православной церкви, нормально?

— Мы не в восторге от существования крематориев, и в нашем понимании неугасимый огнь — огненная бездна, что понятно любому христианину. Когда останки близкого человека уезжают в огненную бездну, становится не по себе. С обычным погребением вся символика понятна: зернышко бросается в землю в ожидание новой весны. Церковь не считает, что кремирование нарушает связь человека с Богом. Дело здесь в другом: оно умножает боль людей, утративших близкого. Да и сравните чувства человека, который может прийти на зеленеющую могилку близкого, с чувствами того, кто стоит перед стеной колумбария.

— Меня, например, воротит от мысли, что я когда-нибудь потом буду гнить в земле…

— Не знаю. Меня, например, воротит от мысли, что я буду гореть в огне. Это дело выбора человека, и мы против того, чтобы крематорий навязывали людям: места на кладбище нет, и всех — в печку. Против такой обязаловки мы всегда будем выступать. Опять же это — право человека выбрать, в каком обряде ты хочешь быть похоронен.

— Но если обычный обряд похорон — зернышко в земле до будущей весны, то это получается реинкарнация?

— Реинкарнация — это переселение души из одного тела в другое, а по христианству — у души и тела должна быть целостность, и помимо вечной жизни души мы хотим надеяться на восстановление тела. Тело будет новое, но свое для души, и с новыми качествами. Как, впрочем, и весь мир, в который мы в будущем войдем.

Андрей Кураев «Взаимодействие церкви и общества в современной России»

А.Кураев начал с рассказа о случае, который был с ним неделю назад в Бухаре: подошёл к нему мальчишка, явно местный житель. Он ему говорит: «Христос воскресе», а мальчик отвечает: «И вам того же». Более христианского пожелания представить себе нельзя. Незадолго перед Пасхой было событие на съезде, на которое Кураев сразу не обратил внимания, а зря. В одном московском монастыре встретились митрополит Кирилл, Юрий Шевчук, Константин Кинчев. У Шевчука есть песня «Нет попсе!». Так вот ему и говорят, мол вы часто встречаетесь с президентом, ну скажите же ему, что невозможно включить телевизор: там попса просто «прёт». Сначала Кураев подумал, что митрополит Кирилл не очень понимает, в чём дело, но потом понял, что Ю. Шевчук употреблял слово, которого нет в церковнославянском языке. Кураев сказал: «Вы знаете рок-музыка и попса – это не одно и то же». Митрополит Кирилл был очень удивлён этому. Рок-музыканты – это люди, которые сами пишут свои тексты, песни, зачастую имеющие глубокий смысл. Вот строчки из Трофима (песня «Я уже устал» ): «А в конце пути ощущенье свободы, того, что там, где рождается новь, за меня дурного над всем небосводом тело держат гвозди, а душу – любовь». Вот это современный русский православный рок.
Затем на этой встрече началась дискуссия. Один из московских священников, игумен Сергий Рыбко, который в прошлом был рок-музыкантом, рассказал историю своей жизни. Его года 2 назад вызвали к епископу, который управляет московским приходом, на ковёр. И епископ ему сказал: «Отец Сергий, что вы делаете? Почему вы сидите в своём монастыре? Почему не бываете на рок-концертах?»
В конце встречи митрополит Кирилл сказал очень интересную вещь: современное общество характеризуется тем, что в нём есть множество различных субкультур. Субкультура – это такой язык, который понятен одной группе людей и непонятен другой. У нас в церкви есть своя субкультура литургическая, то есть она заведомо не может быть понятна всем. Мы заинтересованы в том, чтобы она была в диалоге с другими субкультурами. Есть некая иллюзия православных идей: что культура – это ЦЕРКОВЬ. Всё то, что очевидно для нас, очевидно и для всех остальных. В нашем сознании есть такая штука: «Ну я знаю, что я русский, знаю, что православие – хребет русской культуры, мои дети – тоже русские, тоже православные». Понятно? Непонятно? Тогда на лук, на горох. Но это не совсем так, это не значит, что все мы одинаковые. Недавно Кураев подошёл к зеркалу и понял наконец., кто он на самом деле есть: он – коммуникатор привычек, его задача – перевод текстов Есенина с русского на украинский. Это очень нужное дело. Когда две культуры действительно близки, возникает иллюзия их тождества, которое может быть опасно. Иногда оно может быть и смешным. Когда в советское время наши туристы приезжали в Югославию, их веселили лозунги, украшавшие улицы югославской столицы: «Тито – наш понос». Люди объясняли, что слово «понос» означает «слава», а то явление, которое обозначается русскими буквами, это «пролив». Поэтому не нужно труда прилагать, чтобы быть понятными.

Для А. Кураева очень дороги слова митрополита Кирилла: «Конечно, нельзя, чтобы рок-культура в каком бы-то ни было виде вошла в богослужение, но вы напишите тексты, новые молитвы, чтобы они подходили под вашу музыку и чтобы ими молодёжь могла молиться и вне храма». Андрей Кураев сказал: «Кажется, я дожил до такого возраста, когда меня начинают удивлять архиепископы». Прошлым Великим постом проповедовал в цирке. Епархия арендовала цирк для детей из дет.домов. Это подвод к очень серьёзной теме. Есть такое: мирские люди обычно говорят, что православие закостенело в своих догмах и не в состоянии вести диалог с современным миром. Люди церковные – это святая гордость, «мы ни на йоту не прогнулись под мир».

За последние 15 лет изменился статус женщины в церковной жизни. Женщины всегда были «молчащим» большинством в жизни церкви. Очень часто помнят только заповеди, касающиеся женщин. Например, «проклята та жена, которая носит мужскую одежду».

У нас в церкви нет чёткого алгоритма, по которому было бы ясно, как именно актуализируются заповеди Ветхого завета. Где в Библии написано именно про меня?

Андрей Кураев говорил о том, что постоянно нарушает заповедь «не судите, да несудимы будете». Особенно во время сессии в МГУ. Ну как принимать экзамен христианину?

Церковная женская литература явила себя в мир в широком жанровом разнообразии. Она имеет мировую известность. Но есть много «стёбных» рассказов, которые многие воспринимают всерьёз. Эта проблема чувства юмора в церкви.

Недавно в жизни Кураева произошло очень радостное событие: он встретил в книжном магазине крестника и упросил его подарить ему самую дорогую книгу на прилавке – американский альбом с иконами. И листая этот альбом, он нашёл редчайшую икону, на которой изображённые святые смотрят друг другу в глаза (икона из Синайского монастыря, 14 век).

В Москве жить легко, и нет ни одной специальности, представитель которой не надел бы рясу. В Учкудуке батюшка – патологоанатом. Батюшками бывают и бывшие зэки, банкиры актёры. Один батюшка подарил Кураеву сборник своих стихов, и один ему особо запомнился:



Кураев говорил о том, что в 19 веке православие было сельской религией. У него усадьба в Тверской области. Там есть храм, в котором был когда-то клуб. И был спор – что восстанавливать – клуб или церковь? Местные – за клуб, горожане, у которых там дачи – за церковь. Хоть бы раз в деревне кто спросил, когда ближайший церковный праздник? В деревне даже пьяным никто не приходит поговорить. Православие постепенно становится религией интеллигенции. Это и плохо, и хорошо: плохо, т.к. церковь должна быть для всех, хорошо, т .к. в России выбор интеллигенции значит многое.
Ещё Андрей Кураев говорил о том, что сегодня ребята приходят в семинарии по свободному решению. У покаяния есть формула: «Сожги то, чему ты поклонялся, поклонись тому, что ты сжёг». Христианство – это религия любви. Когда человек влюбляется, для него существует только один человек. Обращение к Христу – это религиозная влюблённость. Ты приходишь в религию с чувством самоотверженного максимализма, а потом подстраиваешь свои религиозные мысли под свою жизнь.
Недавно Андрей Кураев говорил с Василием Якеменко о том, что нужно повести рок-концерт в сотрудничестве с Синодальным отделом по делам молодёжи. Туда пойдут люди, которым хочется быть православными не только по воскресеньям и передвигаться по Москве межхрамовыми перебежками.
Говорил и о нашумевшей книге Д. Брауна «Ко да Винчи». Кураев сказал, что это плохая фэнтези с точки зрения литературы, много исторических погрешностей. В Италии открыли даже специальный маршрут «Рим кода да Винчи», но его закрыли, очень много исторически недостоверных фактов, а одноимённый фильм – просто смешная сказка…

Интернет мало что меняет в жизни христианина, считает диакон Андрей Кураев

Религия в информационном пространстве – одна из самых сложных и в то же время самых широко обсуждаемых тем последнего времени. 4 августа в агентстве РИА Новости состоялась пресс-конференция, посвященная религии в интернете. «Всемирная паутина» – это вызов для религиозного сознания или средство коммуникации, используемое для широкой проповеди? Возможна ли исповедь по электронной почте? Можно ли посещать виртуальные храмы? Как часто современные священнослужители используют интернет? На эти и другие вопросы корреспонденту «НГР» ответил профессор Московской Духовной академии диакон Андрей Кураев.

– Недавно в интернете появилась в свободном доступе программа под названием «Лампада». Она позволяет, не отходя от компьютера, посетить православный храм, поставить свечу перед иконой и т.д. Каково ваше отношение к виртуализации религии, и в частности, православия?

– Существует множество подобных программ, с помощью которых можно совершить виртуальную экскурсию, например, по кремлевским соборам. Можно увидеть тот или иной храм изнутри, получить комментарий от электронного гида. Ничего страшного я в этом не вижу.

Другое дело, если речь идет о том, чтобы в этом храме якобы зажечь «виртуальную свечу». Если вы зажигаете свечу, то в этом важно все, начиная с того, что вы чувствуете, когда берете ее в руки. Свеча напоминает о том, как должно жить и молиться. Кроме того, это форма жертвования на нужды данного прихода.

Виртуальная свеча способна в лучшем случае быть «напоминалочкой» о религиозном призвании человека. Боюсь, что, если эта свечка зажжена в виртуальном мире, она очень быстро погаснет. У того, кто считает, что уладил свои отношения со Всевышним через привычный ему «коннект», Бог ходит в должниках, а человек ему якобы ничего не должен.

Более того, если я хочу поставить свечку в обычном храме, значит, свеча позвала меня именно туда. А значит, я унесу из этого храма что-то в своей душе, и это не может быть выражено надлежащими словами даже в самом интимном дневнике. Такие благодатные касания, зачастую подсознательно, очень важны для верующего. Ничего подобного при посещении интернет-странички не произойдет. Информационное пространство – лишь поверхностная оболочка духовной жизни человека.

– Могут ли подобные компьютерные программы облегчить положение тех верующих, которые по той или иной причине не могут посетить храм?

– Вряд ли это возможно. Для человека, который физически не может посетить храм, как раз очень велика потребность в личной молитве. И такие виртуальные «отмазки» не смогут ее заменить.

– На пресс-конференции в РИА Новости 4 августа, посвященной проблемам религии в интернете, протоиерей Всеволод Чаплин от Православной Церкви и священник Игорь Ковалевский от Католической заявили о невозможности исповедаться по интернету. Почему исповедь несовместима с подобным средством коммуникации?

– Моя позиция несколько мягче. Я считаю, что возможны ситуации, когда исповедь может быть принята по интернету. В советские времена были случаи, когда люди, находившиеся в тюрьме, передавали свои исповеди в записках или даже рассказывали их сокамернику, с тем чтобы он передал ее священнику на воле. Исповедь на расстоянии как некое исключение возможна. Она может быть доверена другому человеку, бумаге или, в конце концов, интернет-сообщению – здесь большой разницы нет. В истории Церкви существовало и духовничество на расстоянии. Есть огромные тома переписки знаменитых русских духовников XIX века, письма епископа Феофана Затворника, переписка оптинских старцев. Мы видим следы этой благодатной переписки и в XX веке, в частности «Письма валаамского старца» схиигумена Иоанна, письма игумена Никона (Воробьева) к своим духовным чадам. Так что духовные беседы через интернет не являются некой абсолютной новинкой в нашей жизни.

Различие вот в чем. Все перечисленные мной случаи не предполагали анонимности. Это было общение людей, которые до того встречались в реальной жизни. Интернет же подразумевает анонимность и плюс к этому возможность постороннего взгляда на личную переписку. Хотя я сам не священник, я почти каждый день получаю письма исповедального характера, но обычно не отвечаю на них.

– Почему?

– Во-первых, всегда существует возможность провокации. Одно дело – когда человек исповедуется в храме один на один. Электронное же письмо остается в компьютере со всеми исходящими адресами и может быть продемонстрировано с целями, которые далеки от духовности.

Во-вторых, такая дистанционная исповедь по интернету опасна своего рода «заочным врачеванием». Ты не видел человека, не провел подробного обследования, а он требует назначить ему какое-то лечение. Это довольно опасная штука, в том числе и в духовной жизни.

В-третьих, и самое главное. Исповедь – это положительное, а не отрицательное таинство. Многие, в том числе и церковные люди, это забывают. Задача исповеди не в том, чтобы снять с себя грехи, а в том, чтобы вновь сделаться членом Церкви. Где нет Церкви и нет желания войти в нее, там исповедь не может совершиться как таинство по своей сути.

В смысле исповедального информирования можно открыть страничку в Живом журнале и рассказать всему миру: «Я так-то и так-то грешил на этой неделе». Но Церковь есть Тело Христово. И чтобы стать частью этого Тела, необходим живой контакт. Интернет-исповедь, как и проповедь по интернету, мешает этой близости, хотя не исключает ее вовсе.

Для меня самое дорогое в церковной жизни – та минута, когда после исповеди священник прижимает твою голову к своей груди. Без холодка старой епитрахили на груди любимого батюшки это может быть что угодно, но только не православие.

– Насколько эффективна проповедь через интернет, реальна ли опасность того, что человек в сети фактически превращается в текст?

– Ну а как мы сегодня можем судить, к примеру, о святителе Иоанне Кронштадтском? Только по тем текстам, которые он написал, по мемуарам людей, которые его знали. А об апостоле Павле? Конечно, мемуаров людей, знавших апостола Павла, у нас нет. Поэтому о нем мы можем составить представление лишь по его посланиям, дошедшим до нас.

Я полагаю, что интернет – это замечательное пространство для проповеди. Но надо понимать, что проповедь в данном случае – это не просто аудиозапись в формате mp3, но проповедь в самом широком смысле этого слова. Одна душа может откликнуться на поиск и веру другой души очень неожиданными путями. Интернет-пространство в этом смысле может оказаться даже идеальным.

Если ко мне подходит человек на улице с вопросом, я обычно не могу ему сразу ответить. А когда речь идет об интернет-дискуссии, то у меня есть право на «звонок другу», право посоветоваться с библиотекой, с людьми, которые лучше меня разбираются в данном вопросе. Я могу взять паузу, поразмыслить и потом спокойно ответить. В реальной жизни это бывает гораздо сложнее.

И наконец, в интернете есть анонимность, которая может быть и преимуществом. Подобно тому как древнерусские иконописцы писали иконы, не подписывая их, так же и современный монах, если он не желает привлекать внимания к своей личности, может «перестукиваться» в интернете анонимно или под выдуманным ником.

– На пресс-конференции в РИА Новости протоиерей Всеволод Чаплин заявил, что «интернет открывает огромное пространство для духовных бесед», что через e-mail можно заказывать требы. Существует ли такая практика сегодня?

– Насчет заказов треб по электронной почте я ничего не слышал. Но в принципе это возможно. Если у человека есть адрес священника и он знает его лично или по каким-то выступлениям или публикациям, то он может написать ему электронное письмо со своей просьбой.

Я считаю, что священник должен совершить хотя бы краткую молитву, прежде чем стирать такое сообщение. В этом смысле интернет ничего не меняет в жизни православного христианина. Иногда меняется лишь соотношение плюсов и минусов, но сами эти плюсы и минусы существовали еще в доинтернетовскую эпоху.

– Личный сетевой дневник (блог) при желании можно превратить в маленькое СМИ. При этом нормы корпоративной журналистской этики на него не распространяются. Однако, если блог ведет священник, его голос может быть воспринят в нецерковной среде как голос Церкви. Где, по-вашему, в интернете проходит граница между мнением Церкви и мнением самого священника?

– Во-первых, эту границу должен проводить сам священник. Иногда полезно снимать рясу, входя в интернет. Когда ведешь дневник, нужно предупреждать, что это не проповедь с амвона. Дневник – это мой поиск, мое ощущение этого мира. Во мне, например, есть что-то от Церкви, а что-то от светского мира – университетского, армейского, любого другого.

Я не всегда готов вытравливать в себе все нецерковное. Иногда мне, напротив, кажется, что важно сохранять такую многосоставность, для того чтобы сохранить человечность и не превратиться в производную функцию от своего церковного служения.

Во-вторых, не всякую публикацию в сетевом дневнике (даже если бы он у меня был) следует воспринимать как мою позицию. Сегодня я напишу так, а завтра совершенно иначе. Если же слова, сказанные в личном дневнике, СМИ используют для того, чтобы раздуть сенсацию, это уже вопрос PR-войны.

В-третьих, сегодня особенно необходимо пояснять, что выяснение позиции Церкви по какому-либо недогматическому вопросу – очень сложная задача. Я как профессор богословия имею право начать поучение от имени Церкви только в том случае, если далее я цитирую Символ веры. В остальных случаях я должен «жать на тормоза» и говорить аккуратнее: «по учению святых отцов», «по мнению известного богослова».

Мнение и учение в данном случае – не одно и то же, так же как не одно и то же частная запись в блоге и проповедь в храме. Я могу сослаться на мнение авторитетных для меня священников, в конце концов на свое собственное мнение. В разных случаях мнением Церкви может считаться мнение богословского «мейнстрима», суждение Патриарха, решение Архиерейского Синода.

Позицией Церкви может быть и мнение простого большинства духовенства, если удастся его каким-то образом установить, или мнение большинства церковных изданий. За мнение Церкви можно принять суждение монастырских духовников, если есть возможность его узнать. Наконец, мнение Церкви можно выяснить, опрашивая прихожан, выходящих из храма, то есть с помощью своего рода «экзит-полов» (от англ. «exit poll» – опрос на выходе).

– В интернете вырабатываются своя лексика и свой особый стиль коммуникации. Как смотрит на это Церковь?

– Я избегаю тех форумов, где используют искусственный интернет-жаргон. Достаточно форумов и страниц, где люди сохраняют литературный русский язык. Это важно, потому что именно там обращается больше внимания на содержание сообщения, а не на его стиль или форму. Я считаю, что перелагать нашу веру на искусственно созданные языки, в том числе и на интернет-жаргон, не стоит.

Диакон Андрей КУРАЕВ. "Жизнь имеет смысл (и это называют юношеским максимализмом) только ради того, что за нее не страшно умереть"

Выступление на Съезде православной молодежи Украины

Начать я хочу с предложения. Я предложил бы в каждом храме установить дежурство молодых прихожан. Зачем? Во время праздничных богослужений, в субботу на всенощной и в воскресенье пара молодых людей могла бы стоять на входе и наблюдать за тем, кто входит в храм, обращая внимание на своих ровесников - "захожан", а не прихожан. Во-первых, очень важно, чтобы люди, которые делают первые шаги в церкви, не попали под влияние так называемых "православных всезнаек", которые, не успеет человек зайти в храм, как они на него бросаются и начинают "вправлять мозги": не так встал, не так свечку поставил, не туда пошел. Вот здесь задача дежурного - вежливо подойти, сказать: прости, дорогая матушка, но по благословению отца-настоятеля нам надо заниматься вновь зашедшими людьми и рассказывать им азы церковной грамоты. А вы, дорогая, стойте, молитесь и не отвлекайтесь на людей, зашедших в храм.

Задача, которую можно было бы возложить на этих дежурных - это просто спросить у этих людей: может, что-то вам объяснить. Я ведь по себе помню, как мне хотелось, чтобы кто-нибудь подошел ко мне и рассказал, что происходит в храме, как и почему. Вот когда человек попадает на собрание сектантов, на него бросаются со всех сторон дежурные, миссионеры и начинают ему рассказывать что-то. А что мешает нам это делать? Только одно обстоятельство мешает: если человек все время будет заниматься именно этим во время богослужения, конечно, его молитва от этого будет страдать. Чтобы этого не было, желательно создать на приходе несколько таких пар дежурных, которые бы сменяли друг друга на этом миссионерском посту у входа в храм. Задача этих людей была бы в том, чтобы объяснить, что происходит сейчас в храме, показать, где какие иконы, рассказать историю храма, ответить на "смущающие" вопросы по поводу нашей православной веры. Это важно еще и потому, что необходимые для этого служения знания сначала нужно приобрести. А чтобы их приобрести - нужно учиться. И это был бы сильный стимул к православной учебе для молодых прихожан, которые пока не собираются поступать в семинарию.

Вы, наверное, заметили, что у большинства сект существует такой прием: как только человек попадает к ним, они сразу же, максимум через два-три месяца, посылают его на проповедь. Зачем? Это довольно точный психологический расчет. Пусть ты еще ничего не знаешь, ты будешь ошибаться, получать шишки, но если твой тезис будет оспорен собеседником - это повод еще глубже узнать то, что ты проповедуешь. Если к тебе обратились с проповедью, и ты с ней согласился, ты - объект миссионерского воздействия. Та вера, которая тебе предлагается, для тебя есть еще нечто постороннее, пришедшее со стороны. Но когда ты сам начинаешь ее проповедовать и защищать ту веру, которую проповедуешь, ты кровно сродняешься с ней и уже становишься частью религиозной общины. Поэтому так поразительно стремительно растут сектантские образования. Они рассчитаны на психологию человека. Человек, особенно молодой, не может не быть служителем. Один из самых распространенных мифов о молодежи: подросток - это бунтарь, который против всего протестует. Он протестует не против всего. Да, это время бунта, но бунта против одной системы ценностей (родительской, школьной, общественной) ради обретения другой. Но в то же время подросток живет мечтой о том, чтобы найти некоего вождя, некоего учителя. Он ищет, кому поклониться. Этим вождем может стать дворовый авторитет, актер, спортивный кумир, а может и религиозный гуру.

Обратите внимание, все мы знаем словосочетание "тоталитарные секты". А ведь у этого явления есть аутосиноним - молодежные религии. Тоталитарные секты - это секты для молодежи. Кто-нибудь из вас видел бабушку-кришнаитку? Вот и мне они не попадались. Очень важно это осознать: как ни странно, молодежь тянется в тоталитарные структуры. Когда я в прессе читаю, что в Православной Церкви мало молодежи, потому что православные закостенели в своих догматах и у них тоталитарная система послушания, я говорю: ложь все это. Да, в православных приходах молодежи меньше, чем нам хотелось бы. Но не потому, что у нас много тоталитаризма, послушания или смирения. Наоборот, слишком мало послушаний в нашей реальной приходской жизни. Обратите внимание, число молодых прихожан в большинстве наших приходов в точности равняется числу алтарников. Молодой человек не может просто так ходить в храм, в нем слишком много энергии, сил. И он желает во что-то их вложить, что-то делать. И вот если ему батюшка даст послушание, то через это послушание этот неофит прикипит к жизни прихода, к нашей вере и пойдет дальше по церковному руслу. А если батюшка ему скажет: "Ну, ты, милый мой, знаешь что: ты вот креститься хочешь? - хорошо: давай крестись, вот тебе книжечка - почитаешь, по воскресеньям к нам в храм ходи, маму-папу слушайся, хорошо учись. Все, до свидания. Приходи в следующее воскресенье", - то этот юноша почти никогда потом не придет. А попадет он в секту. Там ему скажут: "Значит, так: родителей не слушай, институт бросай, из дома уходи, не забудь телевизор захватить, продать - деньги дашь мне. Жить будешь у меня в подвале, спать будешь три часа в день, с утра до ночи будешь проповедовать на улице, собирать мне деньги на дачу". Юноша скажет: "О! Вот оно - настоящее дело! Вот настоящий смысл моей жизни!" Чистая душа молодая ищет, в чем смысл жизни. Именно это главный вопрос для молодой души: "Имеет ли смысл моя жизнь?" А жить имеет смысл (и это называют юношеским максимализмом) только ради того, за что не страшно умереть. Придать смысл жизни может только то, что придает смысл смерти. И поэтому молодой человек обращается к религии. Он ищет максимума - если это подлинное обращение. Он ищет, как всего себя принести в жертву. А мы предлагаем ему ходить по праздникам. Так вот, моя просьба: как можно больше умножайте число послушаний на приходах.

Одно из них - миссионерское. Создать такую группку образованных молодых прихожан, которые вели бы миссионерскую работу. В пределах храма хотя бы. Вот они будут встречать новопришедших людей. Это заставило бы самих этих ребят лучше узнать Православие. Богословие наше - практическая наука. Здесь нет места для абстрактного теоретизирования. В мою душу и мой ум входит только то, что есть в жизни. Когда понимаешь - ради чего? Не просто книжку для себя читаешь, а думаешь: "Вот я сейчас изучу историю Церкви и Литургию и отвечу тому человеку, который придет к нам в следующее воскресенье в храм, и ради него это запомню, и ему потом передам". Итак, во-первых, повод к такому образовательному пути важно дать на приходе. Во-вторых, вы понимаете, что те люди, которые встретят такой прием в наших храмах, они потом, конечно же, в этих храмах и останутся.

Послушания у молодежи на приходе могут быть самые разные. Это может быть послушание каритативное, благотворительное. Это может быть послушание контрмиссионерское. Ну, не все головастые, не у всех память хорошая. Не все будут слушать курсы в богословских школах. Хорошо! Тебя зато Господь другими талантами наградил: у тебя зато на руках "полушария" мощные. Ладно, ими тоже иди послужи Православию. Ну-ка, ребятки, собрались и создали группу православных "ополченцев". Вот ваша задача. Весь городок наш разбиваем на сектора. Два раза в день обходим вверенную нам "каноническую территорию" и смотрим, чтоб ни одна зараза здесь никакую секту не проповедовала. Увидели объявление на столбе - не оставляйте без внимания. Лучший вариант: чтобы приход заказал в мастерской резиновые штампы с надписью "Осторожно: секта!" И эти штампы нашим православным "физкультурникам" дать. Они будут проходить по улице, увидят объявление "Потомственная целительница бабка Пелагея наводит и сводит порчу и так далее", да от всей души и "припечатают" штамп. И так же - с баптистами, адвентистами, евангеликами, а может, даже и с братьями нашими католиками: иногда и они этого заслуживают. Я однажды видел такой совет реализованным. Дело было в Ханты-Мансийске, в Сибири. Там на центральной площади города - круг, к которому радиусами, как лучики, выходят пятиэтажки-хрущевки, ребра которых не имеют окон. И вот местные харизматы повесили на одном из этих ребер огромный рекламный плакат во все пять этажей: "Приходите на евангельские собрания, Христа будем славить!.." и так далее. А ребята ночью нарисовали поверх всего этого тоже на пять этажей: "Осторожно: секта!" И вот бедные сектанты оказались в состоянии психологического кризиса. Они вложили огромные деньги в эту рекламу, а теперь она работает против них самих! И они никак не могли решиться: снять или нет? Два месяца эта реклама висела вот так, работая против них.

Итак, очень важно, чтобы любой человек - юноша или девушка - приходя в храм, понял, что теперь не одна, а две новые тропинки появились в его жизни. Одна тропинка - путь от дома до храма, а другая - путь из храма куда-то дальше: в дом престарелых, в детскую школу-интернат, на реставрационные работы в храме, в библиотеку и так далее.

Теперь, что касается батюшек. У меня две просьбы к батюшкам.
Первая. Вспомните, как мы сами приходили в храм. Что нам было дорого? Подарки. И желаю вам всем, чтобы у вас всегда были полные карманы: не для того, чтобы из храма домой что-то уносить, а чтобы всегда была мелочь, которой поделиться можно. Вспомните, когда мы еще были приходскими мальчишками, и батюшка нам просфорку дает, антидорчик, яблочко с панихидного столика. Мелочь! Но из рук батюшки - это так дорого, так здорово! И пусть всегда у вас будет возможность что-то подарить. Потому что и так у людей разрушенность церковной жизни в 90-е годы создала всей нашей Церкви имидж этакой огромной попрошайки. Мы все время просим, просим, просим: пожертвуйте, будьте спонсорами. Но надо хотя бы символически и давать что-то.

Второе. Скажите, почему у каждого начальника завода, директора магазина, жэка есть часы приема по личным вопросам. Почему у батюшек нет? Ведь задача священника - с душами людей работать. Неужели так трудно один вечер в неделю выделить: "В этот вечер я сижу в храме, кто желает - подходите, поговорим. Хотите - наедине исповедуйтесь. Хотите - просто посоветуйтесь". Потому что люди смущаются: "Ну, как это так: батюшка доступен только во время исповеди - и то там такая толпа стоит, в затылок дышит, и батюшка торопится...". А вы ведь знаете, что иногда приходится так исповедываться... Я помню, когда сам был еще юношей, иногда надо было успеть схватить батюшку за руку, чтобы он не положил мне на голову епитрахиль, и заставить слушать, в то время, когда у него была задача, читая одну молитву, сразу пятерых грешников отпустить... И вот я вас спрашиваю: ну что мешает выделить один вечер в неделю? Чтоб люди знали и город знал. "Хотите побеседовать по душам? Это не катехизические беседы. Говорите! Выговаривайтесь: я выслушаю. Может быть, в молитве к Господу найдем общий путь".

Важно, чтобы наши батюшки были не только предстоятелями, но и председателями на церковных собраниях. В одной российской епархии батюшка просил, чтобы в храме из алтаря была вырублена дверь на улицу, чтобы быстрее по окончании службы убежать, не оставаясь для общения с прихожанами. И вот, пока у нас такие запасные калиточки будут, - и молодежи в храмах не будет, и людей будет мало.

Еще одно печальное замечание. Два года тому назад в Московской Духовной Академии проходил семинар на тему: "Церковь и молодежь". И когда выступал отец Борис Нечипоров - профессиональный психолог - из Тверской епархии, он сказал: "В моем городке есть только одна группа молодежи, с которой у нас есть шанс хоть о чем-то поговорить. Это "боевики", то есть ребята, которые увлекаются боевыми искусствами. Все остальные уже на игле или в бутылке". Это очень важный вопрос: а кто вообще может нас услышать? Если мы ставим вопрос о работе Церкви с молодежью, то нужно уточнять: с кем? Ведь огромная часть молодежи уже не в состоянии что бы то ни было воспринимать. Она уже живет в мире "бриллиантовой яви". После выступил я и сказал: "Вы знаете, а у нас в Москве есть еще одна группа, с которой можно общаться - это карьеристы. Те, которым от жизни что-то надо: профессия, нормальная работа, семья. И поэтому они не в бутылке. Они поступают в нормальные университеты, учатся, получают хорошее образование". Есть такая печальная константа в церковной проповеди последних ста лет: во всем, мол, виновата интеллигенция. В Украине, быть может, другая ситуация, а в России, надо честно сказать, Церковь превращается в организацию интеллигентов. Потому что только образованные люди нас слышат. До крестьянина, рабочего - не докричаться. И только те люди, у которых есть вкус к мысли, вкус к сложности - они хоть чуть-чуть к нам прислушиваются. Пожалуйста, не доверяйте тем кликушам, которые говорят: "Знания не нужны, образование не нужно - Господь Сам всех, кого надо, приведет". Если не будет интеллигенции - мы не достучимся вообще ни до кого.

Когда мы говорим о работе с молодежью, то очень важна интонация: с каких позиций мы собираемся говорить? Для молодого человека, как мне представляется, самая малоприятная ситуация, когда к нему обращаются сверху вниз. И если мы будем обращаться к ним от имени власть имущих, например, приходит православный и говорит: "Теперь - я главный", - то в этом случае молодежь от нас убежит.

И еще. Вот только вчера здесь, в Киеве, мне подарили один журнал. Журнал этот издает представительство Европейского Союза в Украине. В этом официальном издании Евросоюза был помещен перевод на украинский язык интервью премьер-министра Бельгии, который сейчас исполняет обязанности председателя ЕС. В этом интервью глава Европы прямо заявляет, что "нельзя в наше время жить и умирать по Библии или по Корану". Значит, жить по Библии - это, оказывается, грех с точки зрения современного глобализма. И вот в этих условиях впору задуматься: не живем ли мы на пороге новых гонений. И, может быть, об этом стоит честно говорить именно молодым людям. Потому что юношеское мышление - жертвенно. Если мы скажем: "Иди с нами - и ты будешь с властью!", - то молодой человек ответит: "Да нет, пожалуй, не пойду". А если мы честно скажем: "Если ты будешь с нами, то это путь очень трудный, путь приключений и злоключений", - то, быть может, молодое сердце как раз на это и отзовется.

Я хотел бы коснуться традиционного обвинения в наш адрес: "Вы, православные, излишне консервативны и поэтому молодежь к вам не идет!" На мой взгляд, все обстоит несколько иначе. Консерватизм Православия, мне кажется, очень привлекательный для людей, особенно молодых. Потому что Православие дает своей консервативностью возможность человеку вырваться из плена современности. Мы должны уметь объяснить молодым душам, что они несвободны. Для молодого человека свобода - это идол. А что такое свобода? Лет десять назад в Якутии беседовал я с тамошними детьми в школе и спрашивал: "Вам хорошо здесь жить?" "Нет, - отвечают, - плохо: морозы минус сорок, солнышка месяцами не видим, кислорода не хватает, потому что нет лесов". Спрашиваю дальше: "А почему вы здесь?" "Родители привезли". Детишки там - из Украины, из Молдовы, из Поволжья. Их родители приехали алмазы добывать. "Скажите, - говорю, - а ваши родители добровольно сюда приехали?" "Добровольно, у нас ГУЛАГа нет, их никто не конвоировал". "Итак, ваши родители знали, что здесь тяжелые условия жизни, что вам здесь тяжело, и все равно приехали". Почему? Они приехали сюда за долларами. Вот, оказывается, в чем несвобода - худшая, чем человек с автоматом. Когда целью своей жизни ставят коллекционирование купюр! И, оказывается, родители в жертву этому своему желанию принесли даже здоровье детей. Я говорю это не ради того, чтобы вы возненавидели своих родителей, а ради того, чтобы вы поняли, какой тонкий облик может принимать рабство человека. Когда человеку кажется, что он свободен, а на самом деле им владеет страсть. Кстати, слово "страсть" в переводе на русский обозначает не просто сильное влечение или страдание, а страдательный залог, то есть то, что вторгается в меня и лишает свободы. И вот объяснить бы молодому человеку, как на самом деле им правят страсти. У английского писателя Чарльза Диккенса есть такой эпизод. Мистер Пиквик торопится по делам, останавливает кеб - повозку. Он взгромождается в эту повозку, озирается и вдруг видит, что он оказался в странной ситуации: сам - православного телосложения, кебмен - тоже человек нехилого десятка, повозка - огромная, а лошадь - тощая кляча. И Пиквик спрашивает извозчика: "Простите, милейший, а ваша кляча повезет такую тяжесть?" На что извозчик отвечает: "Не извольте беспокоиться: главное - заставить сделать ее первый шаг". После этого кеб набирает скорость, и кляча убегает от него, чтобы он ее не задавил. Вот это и есть принцип нашей несвободы, когда не я владею моими реакциями и чувствами, а они страстно давят на меня. Надо попробовать привести молодым людям примеры из их жизни: смотри, какая несвобода есть в тебе на самом деле - зависимость от мнения о тебе друзей, от твоих похотей, от мечтаний, которыми переполнена твоя голова после просмотра западных фильмов. Подумай: свободен ты или тобою управляют? Управляют твоими реакциями, твоим языком, когда ты восклицаешь: "вау!" - ведь вложили же тебе эти дивные возгласы в голову. Так вот, задача религии и была в том, чтобы заметить все эти невидимые нити несвободы - и порвать их, и придти к свободе, истинной свободе во Христе.

Я считаю, что очень важно, чтобы наш рассказ о Православии перед лицом молодых людей мог умело передать традиционные ценности нашей церковной жизни - даже идеи послушания и смирения, аскетизма и воздержания - на языке, который был бы привлекателен для молодого человека. Для молодого человека, ребенка боевая терминология - это то, что ему очень близко. И если мы скажем: "Молись, постись, смирись", - он не узнает здесь себя. А если скажем: "Восстань против хозяина мира сего! Выйди на брань против него!" - то почувствует что-то свое.

По поводу консерватизма расскажу еще одну историю. Не знаю, быль это или подделка. В начале 60-х годов в одной школе двое мальчиков-погодков из одной семьи отказались вступать в пионеры. Их спрашивают: почему? Они говорят: "Нам папа не велел". Вызывают папу на ковер. И директор начинает: "Это Вы не велели детям вступать в пионеры?!" Он отвечает: "Да, я". "Как Вы посмели?! Почему?!" "Знаете, мы христиане, а ваши пионеры - атеисты. Чего нашим детям-христианам там делать?" "Как?! Вы что, в Бога верите?" "Да, в Бога верим". "Как так можно?! Наша наука доказала, что Бога нет! Что ж, по-вашему, все наши ученые ошибаются, а Вы - правы?" "Милая моя, ну что мы будем о других говорить? Мы - со Христом останемся. Ладно?" "Да как Вы можете?! Мы ракеты в космос запускаем! Белка и Стрелка уже три раза всю планету с орбиты облаяли! А Вы еще в Бога верите!" "Ну, я не знаю, что там делали Белка со Стрелкой. Но мы, можно, со Христом останемся?" "Что ж, по-вашему, наши ученые, космонавты, партия лично во главе с товарищем генсеком - все не правы, а Вы - правы?" "Ну что мы все о других? Мы не будем других осуждать, но мы останемся со Христом". "Значит, все - в ногу, а Вы - нет? Все - по течению, один Вы - против течения?" И тут у этого человека иссякает христианское терпение, и он говорит: "Милая моя, но ведь по течению только дерьмо плывет". Так вот: Церковь смогла плыть не по течению. Наш церковный консерватизм - в одежде, календаре, богослужебном языке, догматах, системе ценностей - означает, что Церковь жива! И она умеет плыть против течения! И вот современному молодому человеку его жизнь предоставляет более чем достаточно возможностей, чтобы быть современным. Блуждать в Интернете, например. А Церковь дает тебе возможность раз в неделю вырваться из плена твоей современности, подышать воздухом иных эпох, другими глазами посмотреть на мир, приобщиться к вечной традиции Православия.
И в заключение я хотел бы, чуть-чуть отвлекаясь от основной темы разговора, поделиться парой аргументов, которые в реальной полемике с протестантами, сектантами мне довелось в последнее время "наработать".

Первый. История о том, как на окраине Византийской империи стоял монастырь. На этот монастырь напали варвары, ограбили его. Более того, молодых монахов увели с собой в рабство, чтобы потом продать на невольничьих рынках. А в монастыре оставили одного старчика - раб из него никакой, зато корми его и заботься о нем. Этот старец, прежде чем стать монахом, в миру был богатым человеком. Лишь на старости лет он ушел в монастырь. Решив уйти в монастырь, он продал все, что имел, раздал деньги нищим. Только одно сокровище утаил, оставив при себе в келии личный экземпляр Библии, настоящее сокровище по тем временам. Варвары это сокровище не взяли, языка Библии они не понимали, а картинок там не было. И вот старец взял эту Библию, поехал в город, продал, потом пошел в пустыню, нашел кочевье этих варваров и на деньги, вырученные от продажи Библии, выкупил своих собратьев из плена. Вопрос к протестантам: продав Библию, этот старец стал дальше от Христа или приблизился к Нему. Особенно если у вас публичный диспут, вы сразу увидите меру догматической плененности протестантов. Их догматы утверждают, что без Библии Бога познать нельзя, следовательно, продав Библию, старец стал от Христа дальше. А совесть даже обычных людей, не только православных, подсказывает, что старец, конечно, стал ближе ко Христу. Потому что одно дело знать о Христе, другое - знать Христа. Узнать о Христе мы можем только из Библии, но Христа мы познаем в опыте очищения сердца. Итак, это означает, что Господь нам оставил больше, чем Библию. Библия не единственный путь обличения во Христа, есть еще иной путь - путь жизни во Христе, путь покаянной перемены своей души, путь обличения во Христа, а это и есть Предание с большой буквы - продолжение жизни Христа в теле Его Церкви.

Второй аргумент. Часто бывает такая ситуация - протестант, указывая на Библию, говорит мне: покажите, где здесь написано, что нужно молиться Божией Матери. Я в таких случаях говорю: сейчас покажу, но только после того, как вы мне покажите, где здесь написано о необходимости молиться Христу. Вы молитесь Христу? И мы молимся. Но вот в чем парадокс, в Библии нет места, из которого явно следовало бы, что Христу надо молиться. Великий знаток Библии Ориген в книге "О молитве" утверждает, что Христу молиться нельзя. Молиться надо только Богу-Отцу. Это была одна из тех ересей, из-за которых имя Оригена оказалось опороченным в церковной памяти. Тем не менее факт остается фактом. Да, апостолы молились Христу, но только тогда, когда видели его. Или в земной жизни, или по воскресении Его. Но нет в Библии такой ситуации, когда бы апостолы Христа не видели и при этом четко было бы сказано: апостолы помолились Христу. Апостолы Господу молились, а дальше проблема толкования. Кто подразумевается? Бог-Отец, или Бог-Сын, или Бог-Святая Троица. Так вот заметьте. Библия однозначно не утверждает, что Христу надо молиться. Христос говорит апостолам: молитесь во имя Мое, но не говорит: молитесь Мне. Это значит, что вы, господа протестанты, взяли у нас церковное предание. Был такой случай. На краю Византийской империи стоял монастырь. Этот монастырь ограбили разбойники. Украли все, что могли, но у одного монаха осталась старая ряса, рваная и ветхая. И этот монах хватает свою рясу, бежит за разбойниками и говорит: братия, вы еще вот это оставили, возьмите, пожалуйста, чтобы у меня ничего земного не было. Вот и я вам говорю, братья протестанты, вы взяли у нас наше церковное предание о молитве Христу. Я не против этого. Но возьмите и все остальное: молитвы Божией Матери, ангелам, святым. Берите все наше церковное предание.

И, наконец, еще одно. В последние четыре года внимание богословствующих умов России и Украины привлечено к 13 главе Апокалипсиса. Текст, гласящий о печати антихриста. Давайте посмотрим на этот текст с точки зрения апологетики, а не с точки зрения эсхатологии. Итак, смотрите, что получается. Мы знаем, что антихрист придет, чтобы "аще возможно, прельстить и избранных". Язычники антихристу особо не нужны, они и так у него в духовном плену, они и так Бога не знают. Антихрист пришел, чтобы на себя обратить ту любовь, то почитание, которое христиане воздают своему Истинному Господу. Очень важно это понимать. В греческом языке приставка "анти" обозначает "вместо", а не "против", как в русском (например, нам всем знакомы такие церковные понятия как "антипасха", "антиминс", "антидор"). Антихрист не будет открыто воевать со Христом. Он скажет примерно так: ну что вы, я в прошлый раз, в моей прошлой реинкорнации сказал вам в проповеди то-то и то-то, а теперь я продолжу эту тему и раскрою ее в новых культурных обстоятельствах. Я и Христос - одно и то же. Сюжет Апокалипсиса об антихристе выглядит так: вначале он создаст политическое всемирное царство, но цари земные восстанут, и он потерпит поражение, получит смертельная рану в голову, потерпит крах. И вот тогда сатана даст ему помощь. Из бездны выйдет второй зверь, который исцелит смертельную рану первого. Как бы мы не понимали смысл этой раны, вот теперь-то антихрист начнет прельщать чудесами, будет спасать не столько политический, сколько религиозный свой авторитет. А вот теперь возникает главный вопрос: кто избранные, которых он будет прельщать. Каждая из христианских течений говорит: мы избранные, мы настоящие. Как же узнать - кто прав? Я считаю, что ответ на этот вопрос есть в самом Апокалипсисе. Посмотрите, как обольщает антихрист. Представьте себе, я прихожу на вокзал и смотрю: вот группка людей стоит и у них корзинки, а вот так люди с удочками, а вот здесь мужики с ружьями, этот с дробовиком, а вот эти с двустволками. Могу ли я догадаться по их снаряжения о том, зачем они едут в лес. Могу. С корзинками - значит, за грибами. С удочками - на рыбалку. С дробовиком - на белку. С двустволкой - на медведя или лося. Так вот, по средству можно догадаться, в кого направлен выстрел. Антихрист - поддельщик. Но подделывают только то, что ценится. Скажите, смогу я легко сбыть в Киеве чемодан поддельных монгольских тугриков. Нет. А если у меня фальшивые доллары - есть ли надежда их сбыть. Есть. Картины художника Пупкина никто подделывать не будет, т.к. и оригиналы даром никому не нужны. А вот Рафаэля будут подделывать. Антихрист подделывает чудеса. Значит, по тому, как он подделывает, можно догадаться, что в чести у настоящих христиан. Первая подделка: "возглаголет икона зверина" - образ зверя заговорит. Скажите, чудотворящей иконой, наказующей и исцеляющей, можно соблазнить протестанта? Да, для баптиста любая икона - это мерзость, особенно чудотворная. Только у православных есть почитание чудотворных икон. Второе "чудо" антихриста: "низводит огонь с неба". Для католиков или протестантов огонь с неба что-нибудь значит? Ничего. А для православных - величайшее чудо нашей истории, благодатный огонь в Великую Субботу. Итак, антихрист подделывает православные чудеса. А значит, охотится он на православных. То есть мы с вами имеем честь принадлежать к той Церкви, против которой будет воевать антихрист. А значит - "сия есть вера апостольская, сия есть вера отеческая, сия вера вселенную утвердит".

Беседа с Андреем Кураевым

Захар Мухин



– Отец Андрей, о вас говорят, что вы недолюбливаете православных бабулек, но превозносите православную молодежь.

– Нет, это не те слова. Молодежь я не превозношу, а просто говорю, что в Церкви есть место и для нее. Бабушек же я не «недолюбливаю», а просто говорю, что их голос не должен быть решающим.

Понимаете, есть такое странное недомыслие в обычных церковных изданиях и пересудах. С одной стороны, мы мечтаем о возрождении сильной и православной России. Но как можно совместить эту мечту с отсутствием молодежной церковной политики? Не может быть православного государства без православной элиты. А православные элиты не появятся, если мы не будем ориентировать православную молодежь на вхождение в социальные элиты.

Как национальную беду я расцениваю то, что в самой нашей массовой церковной проповеди, психологии нет вкуса к жизни. Постоянно проповедь конца, ужаса, поражения, бегства. Нет призыва активного вхождения в современную жизнь и преобразования ее.

Делегировать в государственные и общественные элиты наших бабушек уже несколько поздно. Туда можно стартовать только молодых. А чтобы они согласились идти этим путем карьерного роста (а как еще попасть в элиту?), их духовники должны привить им соответствующую мотивацию. Значит, в молодого прихожанина надо уметь заронять не только мечту о монашестве, но и нечто другое. Хотя бы часть из наших молодых прихожан и неофитов надо уговаривать оставаться в том звании, в котором они призваны. Ты хочешь служить Христу? Но это можно делать не только в рясе. Стань добротным профессионалом, добейся успеха ради Христа, а не ради номенклатурных благ. И то влияние, которое ты со временем сможешь приобрести, обрати на пользу своего народа и Церкви. Таким мне видится православный вариант «веберовской» модели.

Но чтобы были в Церкви такие молодые прихожане, умеющие ориентироваться в современной мирской жизни (семинаристы из наших полумонастырских инкубаторов явно не входят в их число), в Церкви должна быть терпимость к таким прихожанам, к кругу их интересов и к их стилю жизни.

От того, сможем ли мы в наших храмах создать атмосферу дружелюбия по отношению к молодым, зависит будущее и Церкви, и России. Нужна церковная молодежная политика. А для этого нужно понимание, что политика и навязывание – отнюдь не одно и тоже. Политика включает в себя и умение слушать, слышать, уступать…

Сможем ли хоть на десятую долю стать столь же терпимыми к увлечениям и глупостям наших детей, сколь мы терпимы по отношению к суеверным глупостям наших бабушек?

В старых книгах легко читать советы о том, что с эллинами надлежит быть похожим на эллинов, а с иудеями надо говорить на языке иудеев. Легко восхищаться мудростью древних миссионеров и благоговеть перед иконописными ликами древних юродивых. Ну, а с сегодняшними людьми можно ли быть сегодняшним, с русскими можно ли быть русским, а с молодыми – молодым?

Почему подстраиваться под вкусы и мнения стариков – не зазорно, а вот говорить на языке, интересном молодежи, предосудительно?

Недруги Церкви хотели бы видеть нас зацементированными нашим прошлым. И многие собственно церковные люди чувствуют себя уютнее вдали от современной культуры и жизни. Но неужели не понятно, что со своими нынешними гипертрофированными страхами, с мечтой о православном гетто, с чаянием ухода «в келью под елью» мы гробим будущее православной России? Об этих двух разрывающих Россию тягах хорошо сказал Валентин Распутин: «И эти гонки на чужом были теперь во всем – на тряпках и коже, на чайниках и сковородках, на семенах морковки и картошки, в обучении ребятишек и переобучении профессоров, в устройстве любовных утех и публичных потех, в карманных приборах и самолетных двигателях, в уличной рекламе и государственных речах. Все хлынуло разом, как в пустоту, вытеснив свое в отвалы. Только хоронили по-старому. И так часто теперь хоронили, отпевая в церквах, что казалось: одновременно с сумасшедшим рывком вперед, в искрящуюся и горячую неизвестность, происходит и испуганное спячивание назад, в знакомое устройство жизни, заканчивающееся похоронами. И казалось, что поровну их – одни, как бабочки, рвутся к огню, другие, как кроты, закапываются в землю» («Дочь Ивана, мать Ивана»).

Вот чтобы не слишком решительным было наше добровольное зарывание в подполье, в прошлое, я и пробую сказать:

В Православии достаточно силы, чтобы дерзить современности, чтобы отстаивать древнюю, средневековую систему ценностей. Но при этом в Православии достаточно любви, чтобы видеть доброе и в мире современных людей.

И когда я защищаю «Гарри Поттера» или интернет, «Матрицу» или рок-музыку, я это делаю не ради Голливуда, а ради России 21 века. Своими статьями и книгами о современной молодежной культуре я просто ставлю ряд простых вопросов: а можно ли быть православным христианином сегодня? Тождественны ли понятия православие и средневековье? Можно ли быть православным в мире современной культуры, не эмигрируя в былые века? Должна ли граница между миром культуры церковной и культурой светской превращаться в сплошную линию фронта? На эти вопроса я отвечаю: да, нет, да, нет.

Через самые разные сюжеты я хочу донести до молодежи один месседж: в Церкви есть место для вас. «Церковь» и «бабушки» – не одно и то же. Между словами «православие» и «средневековье» нет знака равенства.

А если я в своей проповеди поставлю знак равенства бабушки=православие, то тогда молодые люди скажут: «Да, мы так и подозревали. Вы подтвердили наши худшие подозрения. Мы уходим. До встречи через 50 лет».

– У вас и у самого своеобразная церковная «карьера». Вы ведь просто дьякон, но при этом очень публичный человек. Как только на телевидении возникает обсуждение вопросов, связанных с церковью, зовут Кураева. Почему, при такой популярности, вы до сих пор не стали иереем?

– Я думаю, что у дьякона больше право на ошибку, чем у священника. Кроме того, я меньше давлю на людей своим саном, своим авторитетом, поэтому со мной легче дискутировать. Для миссионера это очень важно, быть доступным для дискуссии, в том числе и для критики.

– Не собираетесь ли вы все-таки изменить свой статус?

– Пока нет. Я не чувствую, чтобы этот горизонт был исчерпан до конца. Я мечтаю о другом. Со временем спрятаться от людей, и заняться писательской работой.

– Вы все время на людях, на экране, в дороге. И вдруг вы спрячетесь от людей? Неужели это возможно?

– Конечно. Ведь в душе я интроверт. Я отдыхаю, когда я один. В том числе в темноте кинозала. Вот, буквально вчера в одном украинском городе у меня был любопытный случай. Был перерыв между лекциями, три часа было свободных, и я решил пойти посмотреть фильм «Послезавтра». Я вообще люблю фильмы, в которых Нью-Йорк погибает... И ради этого кадра, дорогого для каждого русского сердца, решил пойти в кино. Но мобильные телефоны – страшная вещь! В итоге в кинозал вбегает отец благочинный (то есть старший священник в городе), и вытаскивает меня оттуда со словами: «Пойдемте, пойдемте, отец Андрей, ВЫ ДОЛЖНЫ ОТДОХНУТЬ! Я обед приготовил, пойдемте ко мне». Это было точно по сюжету: «больной, проснитесь, вы должны принять снотворное».

– Принимаете ли вы фильм Мейла Гибсона «Страсти Христовы»?

– Я смотрел этот фильм на видеокассете. А теперь хочу сходить в кинотеатр – для того чтобы увидеть реакцию людей. В идеале, я бы хотел сидеть спиной к экрану, и смотреть только на лица. Недавно я видел по телевизору передачу, посвященную обсуждению этого фильма. Три игумена сидят, и бухтят в один голос, мол, это нам не нужно, это католичество, а у нас есть иконы. А потом показывают опрос людей, посмотревших фильм, сразу на выходе из кинотеатра. И девчонки из поколения, воспитанного на «Фабрике звезд», отворачивают заплаканные лица от камеры, отказываются от телеинтервью...

Человек, посмотревший этот фильм, думаю, уже никогда не будет в качестве разговорных идиом употреблять выражения вроде «Я несу свой крест», «Это моя Голгофа». Вряд ли человек, после просмотра этого фильма, будет носить нательный крестик в качестве ювелирного украшения. Фильм Гибсона помогает увидеть изначальный, страшный смысл страданий Христа.

Понимаете, одно дело мое личное мнение (мне этот фильм не близок), но другое дело, что этот фильм может дать другим людям.

– За что вас ненавидят рериховцы?

– Вполне понятная ситуация. В среде серьезных ученых не принято обращать внимания на попсу. И поэтому, какой-нибудь, скажем, академик Фоменко может позволить себе издавать том за томом, а нормальные историки считают ниже своего достоинства заниматься анализом этих книг. В результате, у публики складывается впечатление, что «срезал», что нечего этим высоколобым ученым Фоменко возразить. Так же и с рериховскими заморочками, и с теософией Блаватской. Нормальные религиоведы их никогда не цитируют. Вроде бы они (Рерихи) – знатоки Востока. Но найдите хоть одну научную востоковедческую книжку, в которой были бы позитивные ссылки на Блаватскую или Николая Рериха. Нет ни одной. То есть, даже до критики их не снисходят. Я, оказался, по сути, первым человеком, который с позиции академических знаний, вдобавок, с церковной позиции, пользуясь обеими методиками, обратился к анализу этого материала. И конечно, немножко сорвал им банкет. Поэтому, для них я уже не человек. На своих конференциях они называют меня «существо». Публикуют про меня всякие сказки, типа того, что Кураев агент ЦРУ, а следует это из того, что Кураев заявил о своем желании побеседовать с Гребенщиковым, и из того, что ему нравиться «Властелин Колец» Толкиена.

– Помимо «Властелина Колец», вы также защищаете «Гарри Поттера», что нравиться далеко не всем православным людям.

– Недавно одна приходская православная газета написала, что выход «Гарри Поттера» одобрил мировой лидер сатанистов Алистер Кроули. Но простите, Кроули, Божией милостью, подох за 50 лет до выхода этой книги. Только на спиритическом сеансе он мог что то сказать о «Гарри Поттере». Вообще, то, что миллионы детей во всем мире полюбили эту книгу, лучше любых доказательств говорит, что она добрая. Ученики Того, Кто сказал «Если не будете как дети», должны доверять мнению детей.

– Мы можем ожидать повторения акции «Рок к небу»?

– Точно можно прогнозировать только… Ну вот, хотел сказать банальность, что мол все мы однажды умрем. Но тут вмешался «профессор Кураев» и напомнил, что даже в этом нельзя быть уверенным. Потому что в некоторых рукописях Нового Завета есть разногласия. В одних манускриптах слова апостола Павла звучат: «Все мы умрем, но не все изменимся», а в других рукописях наоборот – «Не все мы умрем, но все изменимся». Речь идет о минуте второго пришествия Христа. Люди, которые застанут ту минуту, для входа в открывшееся царство Божие, претерпят преображение, но не физическую смерть... А так как мы не знаем, когда наступит эта минута, то не стоит и зарекаться…

– Ну а Кинчев-то с Шевчуком будут?

– Поймите, я не их духовник, не их менеджер, поэтому ничего говорить от их имени не могу.

– Сейчас многие политики первого звена позиционируют себя, как православные. Мы видим Путина на богослужении. Насколько это искренне?

– Мне трудно судить. Необходимо постоянное личное общение с человеком, чтобы видеть, где истинность, где некая социальная игра. Когда я увидел впервые Путина за богослужением, меня поразило, насколько он точно исполняет все церковные правила. Рядом стоящие батюшки привычно обмахиваются крестным знамением, так что и на крест не очень похоже. А Владимир Владимирович четко, по уставу. У меня сразу возник вопрос, что это такое – глубокая церковность, или хорошая оперативная вменяемость агента?

Однако я знаю нескольких политиков высокого уровня, у которых это очень искренне и серьезно. Иногда даже с некоторыми такими неофитскими перегибами.

– А православность этих политиков оказывает реальное влияние на нашу жизнь? И может быть, вы назовете какие-то имена?

– Не знаю, наверное, влияет косвенно. У этих людей возникает понимание, что миры религии и политики не абсолютно раздельны.

Вот скажем, патриарх или священник не должны участвовать в политике, но ведь церковь, это не только священники, это и народ тоже. Примеры – пожалуйста, Сергей Глазьев. Или Георгий Полтавченко.

– Что такое, по-вашему, Петербург? Известно, что с одной стороны в этом городе много святынь. С другой, говорят, что храмы здесь, вроде, по архитектуре, масонские.

– Это зависит от установки самого человека. Что человек желает видеть. Вот, например, российский паспорт. Для меня в этом документе дорог двуглавый орел, икона Георгия Победоносца. В общей сложности на Российском Гербе пять крестов: три на коронах, один на державе, которую держит в лапе орел, один на скипетре. По этой причине некоторые мусульмане отказываются брать такие паспорта.

Но в то же время, в самой церкви находятся люди, которые говорят, нет, мы не будем брать эти паспорта, потому что им кажется, что под фотографией чего-то нехорошее наклеено, чего мы сами увидеть не можем, но якобы, какие-то компьютеры в Брюсселе могут прочитать. В общем, каждый человек сам так стилизует свою жизнь, чтобы искать в ней поводы к радости, или к страху и унынию. Я предпочитаю настраивать свое сознание на то, чтобы видеть добрые вещи. Например, тем церковным людям, которые утверждают, что все очень плохо, и наступают последние времена всеобщего отступления, разрушения православия, я говорю: «Подумайте, при каком таком царе-батюшке открывалось в России так много храмов, как за последние 15 лет?» Статистика ошеломительная. Если сказать просто 15 тысяч храмов, это не ошеломляет, а если перевести это в иное измерение – три храма в день! Три храма в день в стране открывается! Такого не при каком царе Горохе не бывало. И это отнюдь не просто успехи железобетонного строительства и кирпичной промышленности, потому что за этим стоят сотни тысяч переменившихся человеческих судеб.

– Когда богатые жертвуют на храм, как вы к этому относитесь?

– Всегда надо рассматривать альтернативу. А если не это, то что? Пусть богатый человек пожертвовал из каких-то суеверных и не очень-то покаянных соображений. Но куда бы ушли эти его деньги, если бы он не передал их в Церковь? Вы что, думаете, он в пылу покаяния вышел бы на улицу, и начал эти деньги раздавать пенсионерам? Не вышел бы. Эти деньги он прожег бы в очередном турне с какой-нибудь певичкой на теплоходе в Средиземном море. Рома Абрамович прожигает миллиарды долларов, покупая самолеты и футбольные команды. Пусть уж лучше эти деньги, хотя бы вот так, через посредство церкви, вернутся к народу.

– А оттого, что эти деньги нажиты не честным путем, они не становятся «погаными»?

– Сами то деньги в чем здесь виноваты? К тому же, появляется повод поминать этого человека, жертвователя, в молитве сугубо, то есть особо, что в любом случае хорошо.

Когда человек жертвует на строительство храма, он становится неравнодушным к этому храму. Он начинает следить за ходом реставрации или строительства, присматривается к батюшке. И если он выяснит, что батюшка, честен, что к рукам его ничего не прилипает, вот храм уже под крышей, вот церковная столовая открылась, вот дети в церковной школе, вот библиотека, вот оргтехника закуплена… – Тогда у жертвователя рождается уже не только деловой, но и личный контакт с этим священником. Доверие. Тогда может статься, что его первый (денежно-спонсорский) шаг не станет последним. И тогда начнется покаянная перемена жизни. Поступки оказывают обратное влияние на душу человека. Поэтому у нас есть надежда, что вот по началу суеверный или даже лицемерный но все же добрый поступок, окажет гораздо более глубокое влияние на душу человека, чем сам человек рассчитывал изначально.

– Вы практически живете в самолетах, насколько я знаю? Это о вас молятся, «о путешествующих»?

– Не, про меня есть особая формула – «о приснопутешествующем диаконе Андрее» («присно» означает «всегда»).

– Вам хоть изредка удается участвовать в службе?

– Только по воскресеньям. Но прошедший учебный год был совершенно сумасшедшим. С сентября по июнь у меня были лекции в 110 городах мира на пространстве от Сахалина до Парижа. Сегодня у меня было последнее выступление и, кажется, от усталости я его уже просто завалил...

– Сейчас все пугают друг друга исламскими террористами, религиозными экстремистами. Существует ли православный экстремизм?

– В каждой религии есть свои «ваххабиты». У нас это люди типа Жанны Бичевской. Я понимаю, что сейчас произнес имя, о котором добрая память у большинства петербуржцев. Замечательная была певица, исполнительница городских романсов. В восьмидесятые годы она работала в жанре фольк-рок, и очень талантливо. Потом она замечательно пела казачьи песни, белогвардейские, песни иеромонаха Романа, но в последние годы она стала петь песни своего мужа… Там стихи типа:



Когда слышишь такие вирши, то возникает два вопроса. Первый – где здесь поэзия? Второй – где здесь христианская совесть?

Увы, человек, не воспитанный в культуре религиозной мысли, будет беззащитен перед лицом такого рода шарлатанства.

Удержаться от греха, чтобы прикоснуться к небу

автор: Диакон Андрей Кураев

– Отец Андрей, как, на Ваш взгляд, правильно говорить с человеком о грехе и добродетели? Безусловно, лучше учить жизненным примером, но бывает, что человек маловерующий начинает изливать тебе душу. Как говорить о грехе, чтобы не звучать ханжой? Чтобы окружающие не относились к православному так, что, мол, у Васи одни 10 заповедей на уме.

– Во-первых, надо знать, с каким человеком можно о грехе говорить, с каким – нет. Если человек первый ставит этот вопрос, тяготится своим грехом – тогда можно, а если человек счастлив в состоянии греха, опьянен грехами и страстями, то приводить его в чувство проповедью – все равно, что пьяному рассказывать о высшей математике. Вместе с тем, радость от греха проходит, приходит иное отношение...

Во-вторых, важно иметь в виду различие в понимании слова «грех» в среде церковной и нецерковной. Был такой замечательный случай: в Прощеное воскресенье священник выходит на амвон и говорит: «Братья и сестры, накануне Великого поста мы должны простить друг друга. Простите и вы меня, я тоже грешен, помолитесь обо мне».

Через некоторое время священник замечает, что на приходе вокруг него образуется пустыня. Он начинает интересоваться, в чем дело, почему люди стали его сторониться. Одна прихожанка говорит:

– Батюшка, оказывается, у вас любовница есть!

– Какая, откуда, с чего вы взяли?

– Да уж нет, не отпирайтесь теперь, сами признались ведь!

– Когда это я признался?

– Да вот сами в Прощеное воскресенье вышли и сказали: «Простите, я тоже грешен».

Для людей малоцерковных слово «грех» нередко связано исключительно с миром плотских отношений: даже супружеское общение на их взгляд, по мнению Церкви, является грехом. Для православного человека понятие греха намного шире, чем нарушение заповедей целомудрия, а для некоторых людей это оказывается новостью – узнать, что грех в их жизни присутствует. До этого времени они по-другому квалифицировали ту или иную особенность своего характера.

Мне очень нравится грех, упомянутый в древнеегипетской «Книге мертвых». Там на суде богов человек должен был для оправдания себя клятвенно заверить богов, что грехов он не совершал. В этой книге приводится список грехов и есть среди них такой: «Я не просыпался по утрам с мыслью о том, как дать больше работы моим рабам». Я думаю, что сегодня на рабочих столах многих боссов имеет смысл поставить такую табличку, своего рода исповедание. В этой книге упоминается и грех безразличия, грех необразованности, между прочим, грех бескнижности: человек не дает труда своим мозгам, не тренирует их.

На мой взгляд, грехом является неуважение к русскому языку, особенно для христианина: если ты не владеешь всеми дивными богатствами русского языка, высоколитературного, поэтичного, то это проявление нецеломудрия. Господь дал тебе слово, и нужно этим даром владеть. Самый трудный для дрессировки орган в нашем теле – это язык. И тем более им нужно владеть: не с точки зрения того даже, чтобы чего-то не говорить, но с точки зрения того, что если ты начал что-то говорить, то будь добр, потрудись, найди адекватные слова, чтобы выразить то, что ты хотел, чтобы не быть непонятым, и чтобы то, чем ты хотел кого-то порадовать, не обернулось бы в конце травмой для человека.

Мир грехов очень разнообразен, и здесь не может быть универсальной инструкции, как и о каком грехе с кем разговаривать. Слава Богу, что таких пособий у нас нет.

– Часто в православной литературе рассказ о грехе соединяется с рассказом о жизненных его последствиях, допустим, сделаешь аборт – больше не родишь, изменишь мужу – может потом ребенок болеть, не сохранишь чистоту до брака – брака может и не быть. Насколько это правильно: в том случае, когда понятие «грех – не грех» человеку не важно, имеет ли смысл приводить какие-то еще аргументы, чтобы оградить его от и вправду печальных последствий?

Конечно, думаю, что это можно делать так. И это не угроза, а реальность – печальная и страшная. Другое дело, что качество такого рода причинно-следственных цепочек должно быть проверено. Я знаю немало церковных изданий, которые с радостью хватаются за совершенно оккультные погремушки, псевдонаучные мифы типа телегонии, дескать, если женщина когда-то имела связь с негром, то потом все равно родит негритенка даже в браке с белым мужчиной через 20 лет. Это антинаучные сказки. И именно потому, что они антинаучные, – они антицерковные. Не надо позорить Церковь сродством с такого рода мифами.

И главное – важно помнить, почему Церковь борется с грехом. Не ради повышения рождаемости, укрепления семьи или содержания неимущей страны. Не ради этого существует Церковь, не ради этого она призывает воздержаться от греха. А ради того, чтобы жизнь людей была более радостной, чтобы человек мог всегда прикасаться к небу и кусочек этого неба пускать в свое сердце почаще. Для этого мы живем, и это оправдывает смысл нашей жизни.

– Синдром неофита с отвержением всего мирского известен, однако с годами церковной жизни человек во многом возвращается к своей обычной жизни, так как оказывается, что это все вроде и не грех. И верно – выпить, носить джинсы, прикурить иногда – по отдельности, вроде как и не большой грех. «Лучше краситься, чем осуждать», можно часто услышать. Но девушка с бутылкой водки, в джинсах и с сигаретой в руке никак не ассоциируется у нас с православной христианкой? Где граница допустимости, как в жизни применить «все дозволено, но не все полезно»?

– Во-первых, Вы нарисовали портрет хорошего неофита. Потому что есть множество неофитов, которые и не пробовали расстаться ни с водкой, ни с сигаретой – ни с чем. Так что это хорошая болезнь, когда человек болеет крайностью, крайностью аскетизма, типиконства. Слава Богу, что эти люди у нас в Церкви есть. Но потом этот хороший неофитский комплекс должен пройти. Нужно уметь различать, где суббота, а где человек.

Здесь нужно обратить внимание вот на что: для меня признаком культурного человека, в том числе церковного православного культурного человека, является владение двумя искусствами:

уметь видеть главное и отделять его от второстепенного,

ценить второстепенное ради того главного, которое в нем проступает.

Первого без второго – это путь к безудержному протестантизму и лиховерованию, второе без первого – это путь к фарисейству и обрядоверию. Надо совмещать в себе и то, и другое.

Я всегда вспоминаю слова, которые мне сказал ректор МДС архимандрит Александр (Тимофеев): «Мы должны чаще спрашивать себя, как в этой ситуации поступил бы апостол Павел». Для меня эти слова стали мерилом при любой такого рода дискуссии.

Слава Богу, что девушка с бутылкой водки не ассоциируется у нас с православием, но, к сожалению, пьяный мужик вполне ассоциируется. И баптисты нам любят на это указывать.

Поэтому здесь встает вопрос – где критерий церковности? Кого считать православным? Не будем забывать, что проблема пьянства – это, простите, профессиональная проблема нашего русского сословия. Как писал профессор Московской духовной академии дореволюционных лет Голубинский: «...лет сорок назад мы росли дитятей в селе среди гомерического пьянства духовенства всей окрестной местности, но по крайней мере мы не слыхали случаев, чтобы люди умирали от пьянства; а из наших товарищей и близких сверстников по учению мы знаем до пятка, которые отправились на тот свет положительно от пьянства» .

Поэтому излишняя терпимость здесь когда-то и была. В народе обычно прощают пьяненьких батюшек, считается, что если батюшка пьет, значит, переживает за нас грешных. Может быть это и так, между прочим.

– На Ваш взгляд, как отличить традиции и нормы благочестия от фарисейства? Мы сегодня все начитанные, все знаем и по литургике и по истории Церкви и так далее, любому батюшке считаем вполне уместным сказать: «А в социальной концепции РПЦ написано... А вот это поздняя традиция... А святитель такой-то говорил об этом совсем не так...». Насколько это допустимо? Как определить действительно, чем руководствоваться в духовной жизни, и проследить, чтобы благочестие у нас не стало фарисейством?

– Что касается советов батюшки, то здесь каждый должен знать уместность. Бывает, что это очень уместно. Но этот человек должен понимать, в каких отношениях он с этим батюшкой: если он впервые зашел в храм, видит, как священник служит – ну что же прихожанину, мирянину соваться с советом. Другое дело, если это профессор Алексей Ильич Осипов, то у него есть право подойти и шепнуть батюшке, «Вообще-то в проповеди не совсем то слово было сказано, это литургическое новшество в вашем приходе мне не очень понятно… ». Если это обычный мирянин, начитавшийся Мейендорфа, Шмемана и так далее, начинает давать советы, то, наверное, не стоит этого делать.

Приведу такой пример: год назад приезжаю я на Западную Украину. В одном городке останавливаюсь у батюшки – моего однокурсника по семинарии. Он решает со мной посоветоваться: «есть такие устойчивые штампы в нашей речи: «сохранение супружеских обетов», «нарушение супружеских обетов», просто «супружеский обет». Но парадокс в том, что этих обетов нет на самом деле! В чине венчания никто никому ничего не обещает. У нас же венчаются двое исихастов: они друг другу в любви не признаются, они вместе молятся – сомолитвенники стоят. Это у католиков есть обещания. Но я нашел издание чешского православного требника, в котором такие обеты есть. Жениха батюшка спрашивает: «Обещаешься ли сохранить себя в любви и верности своей жене даже до гроба? – Обещаюсь». Потом вопрос к невесте: «Обещаешься ли сохранить себя в любви, верности и послушании своему мужу даже до гроба?» – «Обещаюсь». И дальше батюшка рассказал, что поскольку у нас в требнике этих слов нет, то я сначала спрашиваю людей – перед венчанием: отвожу жениха в сторону, отдельно от невесты, и спрашиваю: «Смотри, можно так венчать, можно так, с клятвой будешь венчаться?» И 90% мужчин говорят: «Нет, конечно». Таких я, – продолжает он, – венчаю обычным чином, в надежде на милость Божию. Но некоторые соглашаются. И всех тех, кто согласились венчаться с клятвою, я записываю в отдельную тетрадочку. И те, кто венчались без клятвы, через два-три года снова холостые. Те, кто венчались с клятвою, – ни одна семья не распалась!

Так что важно то, какие отношения у человека со священником. Иногда можно и подискутировать, иногда это будут только лишние нервы. Но в любом случае, я считаю полезным, если в Церкви будет дискуссионная атмосфера. У нас нет единого предписания, чему следовать в каждой ситуации: ветхозаветные, новозаветные, канонические, святоотеческие предписания очень разнообразны и нередко противоречат друг другу. Поэтому нужна сложнейшая система богословской мысли. Важно, чтобы в Церкви эти вещи обсуждались: и в семинарских спальнях, и в приходских чайных, и на Интернет форумах путь будут дискуссии.

– Где на Ваш взгляд, должна проходить граница между конформизмом и нон-конформизмом в миссионерстве, где грань между традицией и свободой в работе миссионера? «С иудеями как иудей» – где здесь место традиции?

Однозначного ответа тут не может быть. Пока ты сидишь где-то в кабинете, в библиотеке, можно проводить такие границы, а в жизни – как это определить?

Помню, я знал, что завтра кончится Советский Союз, 1 января 1992 года. С одной стороны казалось, что другая эпоха должна была начаться. И я был так удивлен, увидев утром уже новой эпохи, что те же автобусы едут по тем же маршрутам. Как? Нет уже руководящей роли КПСС, а они все едут по тому же маршруту...

С точки зрения историков книжных, есть четкая граница, когда кончилось СССР, и когда началась новая Россия, а в реальности это очень долгое переползание, перемены людей, мозгов, стиля жизни. Году в 93-м я с гордостью называл себя новым русским. Тогда это не было еще ругательством, а я называл себя в том смысле, что я не от государства завишу. Я не крепостной раб советской системы, а я тот, кого в Европе называют человеком свободной профессии: ты сам определяешь, как ты будешь работать, как зарабатывать, и государство тут не при чем, и в этом смысле я чувствовал себя независимым от государства.

Так же и в мире церковной жизни, как и вообще в мире человеческой жизни. Легко сказать: «это можно, а это нельзя». Легко кого-то осудить. А вот как ты сможешь смотреть в глаза человеку потом?

Приведу страшный пример. Мы с вами можем сейчас сказать гневные слова об осуждении, допустим, гомосексуалистов. А вот теперь представим себе, что в храм на исповедь приходит такой человек, с такой проблемой. Вы сможете как священник, то же самое повторить, с той интонацией, с какой недавно беседовали в своем кругу на эту тему? Или будете искать уже другую интонацию, другие слова, понимая, что перед нами не объект идеологического спора, а человек, который болен, который тяготится своей болезнью, и который пришел не для того, чтобы получить удостоверение в своей порочности, перед нами не объект идеологического спора, а человек, который болен.

Точно также, сидя в стенах монастыря в центре Москвы, можно очень гневно обличать, скажем, ислам или иудаизм. А я вот посмотрел специально житие равноапп. Кирилла и Мефодия: как св. Константин, потом в постриге он принял имя Кирилл, вел споры с иудеями. Когда они приезжали к нему, он никогда не начинал их сразу обличать и говорить им: «вы – дети Сатаны», «ваш бог ложный», «ваши молитвы к демону возносятся, это псевдобог»… Ничего подобного он не говорил.

По себе знаю, что иногда вещи, которые я когда-то осуждал, теперь воспринимаю спокойно, с радостью, или даже призываю к этому. Например, когда я раньше слышал сообщения о том, что на Западе команда семинаристов или монахов сыграла в футбол, я был возмущен. Сейчас когда я вижу, что такое происходит в жизни наших семинарий, – радуюсь.

Или например, лет 10 назад я глубоко возмутился бы предложению создавать православные дискотеки. Сейчас я сам к этому призываю. Только слово «православие» не должно быть в названии, а вот чистая дискотека, на которой ребята могли бы отдохнуть, не боясь нарваться на наркобарона. На такой дискотеке, разумеется, батюшка не должен быть диджеем, на сцене не должно быть иконы, и диджей не должен ставить пластинки со знаменным распевом. Просто не должно быть пьянки, блуда или наркоты, и чтобы казачки гарантировали чистоту дискотеки. Поэтому я призываю отцов благочинных решить эту проблему, договориться с местными цыганами–бандитами–фсбшниками–казаками и сделать так, чтобы в городе хоть одна такая площадка была. А затем в этом зале можно было бы объявить: приходите завтра за 3 часа до дискотеки, мы покажем вам фильм. «Остров», например. Или давайте встретимся в другой день, побеседуем. Придет батюшка или еще какой-то другой интересный человек. Вот 10 лет назад я бы возмутился на такое предложение.

Что и когда обличать – очень сложный вопрос. Думаю, что установка должна быть не на то, чтобы обличить, а на то, чтобы подарить. Главной заботой миссионера должно быть умение рассказать о своем, при этом не подстраиваясь под вкусы аудитории. Это значит пройти между Сциллой и Харибдой. Если я буду совсем инаков, чем мои слушатели, я буду для них инопланетянин, они не смогут понять, то, о чем я говорю. А если я буду совсем как они, свой в доску, то они скажут: «Милый, конечно же ты наш, мы и так знаем все, что ты скажешь, давай лучше за пивом сходим!». Поэтому это вопрос всегда опыта, такта, вкуса, воспитанности миссионера.

Что же касается вопроса традиции, то возникает вопрос, где эта традиция. Если традиция миссионерства, традиция внехрамовой проповеди и была когда-то, то она давно потеряна. Этой традицией наша русская церковная история не очень богата, а в 20 веке она и вообще была потеряна.

Признаюсь, что для меня православие – это то, чему меня учили в Московской духовной семинарии и академии. И здесь я оглядываюсь и не вижу миссионерской православной традиции. Я сам преподаю миссиологию в Московской семинарии, и больше всего мне хотелось бы взять учебник о традициях миссионерства, стряхнуть пыль с издания прошлого века и начать зачитывать: миссионер должен делать раз, миссионер должен делать два. Но где же взять такой учебник?

Я, конечно, могу опираться на свой опыт, но мне жаль моих коллег из других семинарий, они находятся в еще более затруднительном положении. В стотысячный раз пересказывать историю Кирилла и Мефодия, Иннокентия Иркутского, свт. Николая Японского? Получается, что миссиология – это история православной миссии. Но это неправильно: история – это лишь один из разделов миссиологии, и не самый главный. Все равно мы не сможем проповедовать сибирским народам подобно Иннокентию Иркутскому.

Здесь нет ясно сформулированной традиции, нет типикона миссионера. Для меня это печально. Я всегда радуюсь, когда есть возможность сделать что-то не по своей воле, на кого-то переложить бремя выбора. Я бы сделал так с радостью и в этом случае, но раз такого типикона миссионера нет, то приходится рисковать.

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

Беседа с дьяконом Андреем Кураевым

"Чудес на свете не бывает!" - вот привычный для многих девиз-утверждение, в недалеком прошлом считавшееся аксиомой. Сегодня, напротив, наша жизнь перенасыщена чудесами: от многообразия божественных откровений до разного рода лжечудес с "летающими тарелками". Что же является подлинным чудом для христианина? Как относиться к чудесным явлениям? Своими мыслями по этому поводу в беседе с нашим корреспондентом поделился профессор богословия, диакон Андрей Кураев.


- Что, по-Вашему, чудо? И вообще - играют ли чудеса какую-то роль в жизни верующего человека?

- Я думаю, каждый человек обречен на то, чтобы воспроизвести ситуацию своего собственного духовного рождения. У меня получилось так, что к Богу, к Церкви я пришел не через чудеса. Передо мной стоял вопрос поиска правды, смысла жизни, философский вопрос. Я стал верующим усилием мысли, меня не потрясали те или иные чудеса. Я не склонен ставить чудеса во главу угла духовной жизни.

Чудо само по себе доказывает только, что мир не сводится к бессмысленным актам природы, к материальному строению, что есть сверхчеловеческая реальность в отношениях со сверхобыденным. Но что это за реальность, каково имя её, какой у неё замысел относительно нас, по отношению к нам? Разные религиозные традиции отвечают на этот вопрос по-своему. И поэтому чудо не может доказать истинность Православия или христианства.

Помню, однажды шел по Арбату. Лет 12 назад. Тогда Арбат был открытой зоной, там обитали первые проповедники, всякие кришнаиты и т.д. У меня завязалась беседа с каким-то кришнаитом. И он говорит: "Да ваш Христос, он всего лишь йог-неудачник. Я вот тоже могу по воздуху летать". Я ответил, что я и не сомневаюсь в его способностях. Мне даже не надо было это демонстрировать, т.к. я не атеист, а христианин. Для меня нет проблемы в том, что есть чудеса, у меня вопрос, какого вы духа, каков ИСТОЧНИК ваших чудес.

Еще помню, разговорился с одной девочкой-кришнаиткой. Она еще ходила в обычном светском платье, недолго была в секте, и вот я ее спрашиваю: "Скажи, пожалуйста, за то время общения с этими ребятами в тебе что-то изменилось?" "Да, конечно, я научилась испытывать трансцендентальное наслаждение. Вахамантра! Она так много дает." - "Скажи, а что кроме этого в тебе изменилось?" Естественно, девушка удивилась и поинтересовалась, а что именно могло измениться. Я пояснил: "Ну, может быть, отношение к людям, к друзьям, к родителям. Может, больше стало любви к этим людям". - "Нет, - говорит, - пожалуй, нет. Все осталось прежним".

Для меня это показательно. Я убежден, что самое главное чудо, которое может произойти в мире, это то, что происходит в душе человека, не переставление гор с места на место в буквальном смысле слова, а переставление "гор своих грехов", пристрастий, привычек. Это для меня гораздо более значимо.

Христос не говорит, что блаженны творящие чудеса, но "блаженны чистые сердцем". В Православии главное - это изменение твоего внутреннего мира. Впрочем, не только в Православии, даже в Индии многие говорили, что неумный, несовершенный человек старается изменить то, что вне него, а мудрец старается изменить то, что внутри него. И я думаю, истинность Православия доказывается не столько чудесами каких-нибудь исцелений, пророчествами, а тем, что люди, от которых вроде бы нельзя было ожидать каких-нибудь покаянных перемен, меняются.

Если не говорить о каких-нибудь политиках, писателях, художниках, проповедовавших когда-то одно, а сейчас говорящих другое, давайте вспомним людей, которых вряд ли можно заподозрить в утилитарности мышления, в неискренности. Я говорю о рокерах. Тот поворот, который произошел в жизни Кости Кинчева или Юрия Шевчука. Разве само по себе это не удивительно! Люди, как казалось, были бесконечно далеко от Церкви, они жили среди тусовки, везде ловили свое отражение...

Скажем, актриса Екатерина Васильева. Все у человека было: добротный имидж в тех кругах, которые были для неё авторитетными. И вдруг она бросает вызов своей среде, своей, а не официальной, что гораздо сложнее, т.к. легче идти против государственной власти, нежели против дворовых авторитетов. Это гораздо тяжелее. И эти люди выбрали Православие, Церковь. Для меня это чудо.

- Возникает вопрос, зачем в Евангелии рассказывается о чудесах, которые творил Христос, когда можно было бы ограничиться проповедью христианства?

- Чудеса есть свидетельства того, что Небо становится ближе. Чудеса есть знак соприсутствия встречности, неодиночества. Путь к встрече не через чудеса пролегает, но чудеса оказываются на церковном языке знамениями того, что эта встреча состоялась. Пытаясь понять Церковь, необходимо совместить в сознании две вещи, казалось бы противоположные. С одной стороны, Церковь не придает большого значения чудесам - нельзя искать чудес, требовать чудес, желать чего-нибудь неожиданного. С другой стороны, каждая наша молитва - это молитва о чуде.

Совершенно справедливо писал Иван Тургенев: каждое прошение, каждая молитва сводится к тому, что "Господи, ну сделай так, что бы дважды два было пять". Но при этом православный человек, когда молится о чем бы то ни было, начиная с того, что "хлеб наш насущный даждь нам днесь" и кончая молитвой об исцелении своей доченьки, он, в конце концов, завершает свою молитву неким смягчающим обращением: "Впрочем, да будет воля Твоя, Господи".

Есть очень существенное различие между заговором и молитвой. Заговор предполагает, что у колдуна есть власть над духовным миром и эту власть он проявляет, навязывает свою волю духовным реалиям. А молящийся человек знает, что Тот к Кому он обращается бесконечно выше его и поэтому человек просящий не может диктовать Богу свою волю.

Итак, с одной стороны, Церковь говорит, чудес не ищи, с другой, каждая молитва - это прошение о чуде. Но есть еще и третья сторона, третья точка этого странного треугольника. Это то, что чудо ЕСТЕСТВЕННО в жизни христианина. Понимаете, в церковной среде даже не принято рассказывать о чудесах. Странно не тогда, когда чудеса бывают, странно когда их нет. Чудеса совершенно естественно входят в жизнь христианина. И потом чудо далеко не всегда - глас с небес или купина неопалимая. Чудо может через обычного человека войти в твою жизнь.

Несмотря на то, что о чудесах не принято рассказывать, я расскажу о чуде, которое совсем недавно произошло со мной. Я шёл домой, проходил мимо рынка и обратил внимание на женщину, стоявшую с коляской. В коляске у неё лежала двойня, женщина была бедно одета, лицо усталое. Она денег не просила, нет. Она кого-то ждала, может быть, даже мужа. И я сначала прошёл мимо, но на сердце у меня после этого стало как-то тяжело. И я решил, что надо как-то помочь, тем более, что был день зарплаты, деньги в кармане имелись. Я вернулся, протянул маме 200 рублей. Минуточку поговорили, узнал, как зовут детей и ушёл. Одного из младенцев звали Олег. Вечером того же дня мне звонит человек, называется Олегом и говорит, что хотел бы помочь мне. И привозит аппаратуру, монитор для компьютера...

- Если Вам будет рассказывать о приходе в Церковь человек, которого поразило произошедшее с ним чудо... Вы поверите?

- Конечно, это возможно. Только теперь я буду просить человека выстроить свою веру на более твердом основании, на слове Божьем, на знании церковного учения, с тем, чтобы новое чудесное потрясение, которое может с ним произойти, не вытолкнуло бы его из Церкви.

- Существуют чудеса, которые, казалось бы, признаются и наукой, такие, как Туринская Плащаница, сошествие Благодатного Огня. Но есть мнение, что чудо является чудом только тогда, когда не признается наукой.

- Величайшее чудо - это существование мира, существование жизни человека. И существование жизни признается наукой. Но меня всегда смущают регулярно повторяющиеся чудеса.

Когда мне говорят, что всегда вот в этом месте, в это время происходит чудо, я настораживаюсь. Когда мне говорят, что на Пасху всегда солнышко светит или на Благовещение птички гнезда не вьют. Это меня несколько раз понуждало приглядываться. Минувшую Пасху я встречал в Праге, так там просто снегопад был, там солнышко совершенно не было видно.

Видите ли, Бог христиан - это Бог тактичный, Который не насилует свободу человека. И Господь в Евангелии требовал сначала веры, а в ответ на веру творил чудеса. Так вот, Туринская Плащаница. Это чудо настолько тактичное, что тот, кто желает, видит в нем чудо, тот кто желает - подделку. И есть доказательства научные и в пользу аутентичности ( т.е. я могу признавать Плащаницу отпечатком Иисуса из Назарета и в этом не будет ничего погрешающего против научной добросовестности), и в пользу того, что это творение более позднего времени 14-15 века, неизвестно как сделанное.

И у той и у другой точки зрения есть достаточно веские аргументы, доказывающие правоту. И здесь есть некий "зазор" для твоего сердца. Что ты желаешь увидеть - тем для тебя это и будет. Если ты хочешь видеть здесь подделку - для тебя это будет не более, чем кусочек древней ткани, и тогда твоя душа останется просто в мире вещей. Но опять же: если ты желаешь чуда - для тебя это будет чудом, святыней, пятым Евангелием. Тогда ты окажешься в мире, где все осмысленно, в мире знамений.

С Благодатным Огнем тоже самое. Кто-то видит в этом "естественное явление", говорит, что "это всё фотовспышки, блики телекамер" или еще что-то. А для кого-то это - чудо. Т.е., вы чувствуете, что даже эти чудеса не навязаны человеку! Ему дается право выбирать: верить или нет. Кого-то этот Огонь обжигает, кого-то нет. Это еще зависит от настроя человека, его ощущений.

- Может ли человек сам создать чудо, породить его своими психологическими усилиями?

- Да, конечно. Человек может зазвать к себе в гости "инстанции", творящие чудо. А они опять же очень различны. Что и происходит во всевозможных сектах.

- Среди верующих иногда можно услышать споры, что вот, дескать, существуют православные чудеса, а есть католические. Католики не принимают православные чудеса, православные - католические. Но разве есть какое-то отличие чудес от чудес?

- Есть промысел Божий над всем человечеством. Я думаю, даже в жизни атеиста есть чудеса, которые он, правда, быстро забывает. Господь посылает дождь и на грешников и на праведников, и забота Божия существует о всех Его чадах, даже о тех, кто о Нем не знает.

Я убежден, что в жизни католиков и протестантов есть настоящие чудеса от Бога. Мне очень нравится такая история. В Литве мне один парнишка рассказывал, что он вырос в селе далеко от города. Мать у него была очень верующая женщина, все время в храм ходила. Он, в принципе, не противился этому, но и энтузиазма особенного не испытывал. А затем поступил в университет, уехал в город и стал увлекаться со своими одногруппниками харизматическим христианством. Но он был убежденным католиком. Ему все время говорили друзья-харизматы, что его Церковь безблагодатна и Христа там нет, а вот у них чудеса происходят каждый день. Они настолько его достали, что он поехал к матери, чтобы узнать были ли у неё чудеса в жизни. Мать стала рассказывать про своих соседок, что чудесного происходило в их жизни, у прихожан в церкви. Но сын настаивал, чтобы она рассказала про себя. Ведь столько лет в церкви провела, неужели не было чудес.

Женщина задумалась: "Да, вот припоминаю, года два назад по радио объявили, что к вечеру будут заморозки, а у меня картошка еще не убрана. И я с утра пораньше в огород, давай копать. Солнышко уже заходит, а у меня только треть огорода выкопана. Не успеваю. И я взмолилась: "Господи, Ты же знаешь, что я без этой картошки не проживу, не перезимую, но дай мне возможность выкопать всю картошку до заморозков. Помоги мне, Господи". И снова носом в грядки и копать, копать, копать. Солнышко еще не село, а я все убрала. А ты говоришь, чудес не бывает."

Вот совершенно, как мне кажется, православное чудо. Вот совершенно ОБЫЧНОЕ чудо, когда Господь помогает Своим людям, спасает их, исцеляет.

Но есть чудеса, связанные с какими-то видениями. Вот здесь уже православный человек с осторожностью к этому относится. Что не скажешь про католиков. Например, у одной шведской католической святой начала двадцатого века были видения и голоса, которые утверждали, что придет на землю цивилизация любви. И якобы Христос сказал ей: "Ты знаешь, Я не самореализовался в любви на земле, Меня слишком рано распяли и Я хочу чтобы до конца мира настало полное царствие любви. И поэтому Я сделаю так, что все в мире объединятся - и христиане, и иудеи, и мусульмане и т.д. Будет единая вера, все будут дружить и только потом придет антихрист". Идеология этой святой теперь лежит в основе идеологии папы Иоанна II. Но что это были за голоса - никто даже не задумался.

У православного тоже может произойти "встреча" с кем-то. Все мы, все мы грешны, все мы люди. Другое дело, если православный что-то может рассматривать как грех, другая конфессия может расценить как норму, как проявление святости, чуда.

- Как распознать, где чудо от Бога, а где нет?

- Я затрудняюсь сформулировать теоретические критерии. Распознать можно по плодам, что порождает это чудо в душе человека, приводит ли оно к отходу от христианской веры, порождает ли религиозное равнодушие. Здесь некое вкусовое ощущение. По интонации речи, по глазам можно что-то такое отличить, даже по тому, с каким пафосом этот человек будет рассказывать о чуде. Там, где появляется нотка энтузиазма, это уже тревожно.

- Странно, восточная Церковь считается самой мистичной из всех христианских Церквей, но в то же время настороженнее всех относится к чудесам.

Я думаю, в глубине своей одно с другим связано. Тот, кто отказывается пить из придорожной лужи, в конце концов выкапывает колодец с чистой водой.

- Отец Андрей, что для Вас является главным чудом в жизни, что Вы часто вспоминаете, что поддерживает Вас на Вашем миссионерском пути?

- Для меня самое значимое чудо - это то, что было со мной в день моего крещения. Господь дал пережить благодать Таинства крещения, полноту радости. Для меня это гораздо важнее, чем другие свидетельства, которые я читаю в книжках. Когда я крестился, мне было уже девятнадцать лет. Это был шаг от Бердяева к Церкви, от идеи о Боге к живому Христу. Т.е. я вошел в Церковь и не вышел... и надеюсь, не выйду. Для меня это большое чудо.

Беседовал Павел Селезнев

http://ricolor.org/rus/rz/psm/hram/24/

О вере, Христе и смысле Воскресения

беседа с диаконом Андреем Кураевым

– Есть немало людей, которые с симпатией относятся к христианству, но которых Церковь не считает христианами только потому, что они не верят в Воскресение Иисуса Христа. Неужели это действительно настолько принципиально и без Воскресения нельзя обойтись?

– Можно и обойтись... Можно выбрать из Евангелия две-три лично тебе понравившиеся фразы и объявить их “истинным христианством”. Но это все равно, что смотреть на себя в зеркало и при этом считать, будто ты погружен в изучение живописи Ботичелли. Две фразы, понравившиеся тебе из всей книги – это проекция тебя в книгу, а не весть книги, дошедшая до тебя.

Весь Ветхий Завет – это ожидание Христа. Евангелие – рассказ о Христе. В состав Нового завета кроме Евангелий входят еще послания апостолов, так вот в них вообще о жизни Христа можно узнать лишь одно: Он жертвенно умер и воскрес. Если вычеркнуть весть о Воскресении – то получится, что апостолам вообще было нечего сказать о Христе…

Если внимательно прочитать апостольские послания и посмотреть те первые проповеди, что приведены в “Деяниях апостолов”, нас ждет сюрприз: оказывается то, что проповедуют апостолы, никак не свести к “этическому учению Христа”. Они говорят об одном событии: “событии Христа”, важнейшей частью которого является “событие Пасхи”.

Христианство – не “учение”, не моралистика, а рассказ о факте. Апостолы и проповедуют только факт – событие, очевидцами которого были. Ни разу за пределами четырех евангелий они не говорят “как учил нас Господь”, не пересказывают Нагорной проповеди и не передают из уст в уста рассказы о чудесах Христовых.

– Вы упомянули Нагорную проповедь Христа. Неужели она, несущая человечеству непреходящие нравственные ценности, менее важна, чем Его Воскресение?

– А вы прочитайте эту проповедь внимательно, и поймете, что в центре ее находятся вовсе не этика, а тайна и личность самого Христа. И если она заканчивается недоуменным вопросом слушателей: “Кто Сей, что говорит так?”, значит, именно к этому вопросу и подводил Христос своих слушателей. Он постоянно обращает внимание на тайну Своего прихода в мир, тайну Своего служения, и именно в Своей крестной жертве Он видит главный смысл Своего служения. Слова “на час сей Я пришел в мир” Он говорит вовсе не перед Нагорной проповедью, а перед уходом на Крест.

И еще. Именно если вы считаете, что Нагорная проповедь несет общечеловеческие ценности, вы не можете ее считать чем-то главным и специфическим для христианства, а потому нелогично будет думать, будто согласие с ее якобы “общечеловеческой моралью” может сделать читателя христианином (а не “общечеловеком”).

– То есть Вы хотите сказать, что нельзя быть христианином, не веря в Воскресение Христа?

– Христос – Спаситель нашей жизни, а не расширитель нашей эрудиции. Чтобы расширить наш кругозор, вложив в него несколько красивых притч и этических принципов, можно было бы послать члена Союза писателей. Но Христос пришел изменить нашу космическую судьбу. Никакие притчи и проповеди этого сделать не смогут. Мир был изменен вхождением туда над-мирного Бога, то есть воплощением Христа, Его Рождеством, Его смертью и воскресением. Если не принять этого главного, любуясь второстепенным – станешь подобен “чайнику”, который ценит компьютер лишь за его дизайн.

Слово христианин – не орден, не звание “почетный гражданин города Ленинграда”. Не я придумал христианство, поэтому не должен я подгонять его под свой размер. Если человек не верит в Воскресение, но желает чем-то похвалиться – пусть он хвалится чем-то иным, но не именем Христа: широтой взглядов, нетрадиционностью мыслей, литературным талантом, добрым отзывом о себе на “Голосе Америки”. Но не надо позировать рядом с Крестом, который на самом деле ты никогда не пробовал взять на себя…

– И все же, почему Воскресение Иисуса Христа настолько важно для Православия?

– Чтобы понять это, я бы предложил сперва все же четко разграничить мир религии и мир этики. Дело в том, что сегодня на религию возлагают, прежде всего, как раз социальные и этические функции: а потому и Церковь упрекают за то, что она не борется за чистоту окружающей среды, мало обращает внимания на “дедовщину” в армии и вообще не поддерживает процессы толерантного отношения к меньшинствам и мигрантам. Этика, конечно, важна, но если бы религия была равна этике, то не нужно было бы отдельного слова для ее обозначения.

Этика регулирует взаимоотношения людей здесь, на земле, а религия – это человеческий протест против “только человечности”, против своей собственной смертной ограниченности. Владимир Соловьев в книге “Три разговора” (1900 г.) предлагает замечательный обмен репликами между персонажем-прогрессистом и самим автором (он назван там “господин Z”). Прогрессист произносит пылкую речь в защиту прогресса, говорит, что с его развитием человечество разрешит все свои проблемы и трудности. И тогда господин Z задает ему вопрос: “Простите, князь, а Ваш прогресс ставит такую проблему, как преодоление смерти?” Тот отвечает: “Нет, конечно, не ставит”. Тогда господин Z произносит: “А тогда и сам Ваш прогресс нельзя ставить слишком высоко”.

Итак, общая проблема всех религий – возмущение человека своим нынешним состоянием: почему я “коррумпирован” тлением, почему болею, старею и, наконец, умираю? Почему в моем существе “центр тяжести” смещен настолько, что низшее господствует на высшим? Почему я так слеп, что не вижу Бога, а у соседки замечаю лишь верхние кожные покровы, но не разум и душу. Уникальность христианства состоит вовсе не в этике, а в том, каким оно видит человека за пределами здешнего опыта и мира: во-первых, со смертью тела жизнь не заканчивается, во-вторых, личность не уничтожается при соприкосновении с Богом, не растворяется в океане Божества. И, наконец, бессмертие возможно не только для души, для психической индивидуальности человека, но и для его телесной природы.

Христиане не верят в бессмертие души... Не в том смысле, что отрицают, а в том смысле, что не очень-то ему радуются. Ведь в такой вере нет ничего специфически христианского; учение о бессмертии души есть почти в любой религии. В нашем же Символе веры говорится: “Чаю (то есть жду) воскресения мертвых”. Именно в этом уникальность христианства. С первых же строк Библия говорит, что Бог сотворил все – и материальный, и духовный мир, а значит, в самой по себе материи нет ничего плохого и злого. Поэтому мы верим, что человек воскреснет весь – и душа и тело. Казалось бы, что в этом удивительного, но во многих религиозных и философских концепциях человеческое существо – это скандал и мезальянс: как частица Божества может оказаться в теле “обезьяны”? Во многих религиях спасение мыслится именно как деконструкция человека, расторжение “неравного брака” божественной души и нехорошего, злого тела, не дающего ей спокойно жить.

Христиане не хуже других знают, что все люди смертны, и если человек принял христианство – это не спасет его от биологической смерти. Но смерть – состояние разлучения души и тела – мыслится как нечто ненормальное и временное, уже преодоленное Христом. Душа говорит своему телу на кладбище: “До встречи! Я подрасту на небе, и в день мировой Пасхи Бог воссоединит нас, преобразив тебя так, что ты будешь соразмерно тем пока еще неведомым мне дарам, которые Господь мне подарит в Вечности”. Христианство желает сохранить человека в уникальности его личности и его душевно-телесной природы, поэтому для нас так значимо воскресение всего человека целиком, во плоти, а не просто бессмертие души.

– Предположим, Христос действительно Воскрес, но при чем же здесь все остальные люди?

– Представьте себе матрицу: мастер-копию фильма или пластинки. С нее делаются миллионы копий. Если на оригинале появилась царапина, то дефект неизбежно будет и на всем тираже. Можно пытаться исправлять каждый экземпляр по отдельности, но дело это неблагодарное, а часто и невозможное, тем более, что с испорченной матрицы делаются все новые и новые экземпляры. Адам – первый человек – как раз и стал такой “матрицей”. Как в случае с поврежденным диском, так и в случае с Адамом “мутация”, произошедшая с ним, происходит со всеми его потомками, потому что по человеческой природе мы все – его точные копии.

Единственный выход здесь – исправить оригинал, матрицу, то есть самого Адама. Именно в этом и заключалась миссия Христа, именно поэтому Церковь называет Христа “Вторым” или “Новым Адамом”, освобожденным из-под гнета греха, копившегося на земле в течение тысячелетий. В ситуации искушения “Новый Адам” повел Себя иначе, нежели наш общий предок.

Христос восстановил в Себе исходную, замысленную Автором “матрицу” человечности. Каждый из нас только обломочек человека, “недочеловек”, ведь никто не владеет всеми потенциями и талантами, на которые способна человеческая природа. Такая полнота была только в первом человеке – Адаме, и такая же полнота есть во Христе. Только в них возможно единство человеческой “сущности” и конкретного “существовования”. И потому произошедшее с ними происходит и с каждым из нас.

“Матрицу” испорченной человеческой природы Христос проводит через переплавку. Безусловно, любая аналогия несовершенна, и компьютерный диск не переплавишь. Но в древности были совершенно другие технологии, поэтому церковные писатели и говорят о переплавке. Дело в том, что если в мече появлялась какая-то ненужная примесь, и он из-за этого становился слишком ломким, то его расплавляли и перекаливали, отделяя ненужную примесь. Христос перекаливает в Себе примесь греха, присущую нам. Но когда меч расплавляют, он временно теряет привычную форму, можно сказать, что он на время умирает. Христос тоже проводит “человеческую матрицу” через смерть, через распад на кресте. Но тут же воссоздает ее в чуде Пасхи. Воскрешенную и обновленную “матрицу” Он пробует передать нам. Но если мутация Адама навязывается человеку (злу всегда свойственно навязываться), то воссоздание навязано быть не может. Оно начинает действовать только с согласия каждого из нас, если мы готовы принять в себя Христа, Его воскресшие, обновленные Тело и Кровь.

– Не так давно на экраны вышел фильм Мела Гибсона “Страсти Христовы”. Для многих было буквально откровением, насколько страшные страдания пришлось перенести Христу. В конце фильма есть момент Воскресения, но он теряется среди кровавых сцен издевательств над Иисусом. Может быть, действительно этот финальный момент не так важен в сравнении с теми страданиями, которые пришлось претерпеть Христу?

– Важны не страдания, важен их исход. Важно то, что Христос прошел через эти страдания, важно, что страданиями все не кончилось, а было продолжение. Не случайно в православной традиции даже на кресте Христос явлен как Победитель. Это не тяжко обвисшее тело, как изображают Христа на многих католических распятиях, а прямое и ровное. Даже на кресте Христос в полете...

Кстати, я не случайно произнес это слово. Дело в том, что в православной иконографии нет иконы Воскресения Христова! Всем знакомое изображение Христа в белоснежных одеждах, исходящего из гроба со знаменем в руке, – это позднейшая католическая версия, лишь в послепетровское время появившаяся в российских храмах. Традиционная православная икона не изображает момент Воскресения Христа. Существует однако, немало икон, надпись на которых гласит: “Воскресение Господа нашего Иисуса Христа”, а реальное изображение повествует о событиях, имевших место днем раньше – в Великую Субботу. Пасхальной иконой Православной Церкви является икона “Сошествие во ад”.

Христос на этой иконе как будто абсолютно статичен. Он держит за руки Адама и Еву. Он только готовится извести их из места скорби. Подъем еще не начался. Но только что закончился спуск: одежды Христа еще развеваются выше Его головы, опускаясь вслед за Ним. Он уже взял Адама за бессильную руку и начал путь вверх, а одежды еще опадают вслед за Ним. Перед нами – точка Предельного нисхождения Христа, от нее путь пойдет ввысь, от преисподней – в Небо. Христос ворвался в ад, и сокрушенные им врата ада, разломанные, лежат под Его ногами.

“Сошествие во ад” показывает, как совершается победа Христова: не силой и не магически-авторитарным воздействием, но – через максимальное “Самоистощание”, Самоумаление Господа. Богу пришлось зайти очень далеко, чтобы, наконец, спасти Свое творение.

Воскресение Христа – это дарованная нам победа. Или – победа Христа над нами. Ведь люди сделали все, чтобы Жизнь не “жительствовала в них”: вывели Христа за пределы града своей души, своими грехами пригвоздили Его ко кресту, поставили стражу у гробницы и запечатали ее печатью неверия и безлюбовности. И – вопреки нам, но ради нас – Он все-таки воскрес.

Поэтому иконописец, задача которого – передать пасхальный опыт Церкви – не может просто представить саму сцену исхождения Спасителя из гроба. Иконописцу необходимо связать Воскресение Христа со спасением людей. Поэтому пасхальная тематика и находит свое выражение именно в изображении Сошествия во ад.

Распятый в пятницу и воскресший в воскресение, Христос в субботу нисходит во ад, чтобы вывести оттуда людей, освободить пленников. Бог Библии знает, как преодолеть смерть, как выйти из пространства смерти, а поэтому мы тоже не собираемся там оставаться.

Так и апостолы говорили о Воскресении не как о событии лишь в жизни Христа, но как о событии в жизни тех, кто принял пасхальное благовестие. С тех пор христианин – этот тот, кто сможет сказать: самое главное событие в моей жизни произошло в Иерусалиме, “при Понтии Пилате”... Частица моей жизни не осталась в могиле.

– Вы говорите, что уникальность христианства в Воскресении, но ведь известно, что почти в каждой древней религии были умирающие и воскресающие боги...

– Первое и самое важное отличие: умирающие и воскресающие боги язычников – это боги растительно-аграрного культа, боги, олицетворяющие собою космические циклы. Радикальное же отличие переживания тайны Воскресения Иисуса в том, что Христос – это не часть космоса. Евангелие от начала до конца – это действие Субъекта, абсолютно свободного от любых законов космоса (природы), которые Он же и создал. Ничто не понуждало Бога стать человеком – это было Его свободное решение. Ничто не понуждало Его жить в нищете среди людей, ничто не понуждало Его взойти на крест. Понтию Пилату, выносящему смертный приговор, Христос говорит, что тот не имеет над Ним никакой власти, Он Сам, абсолютно свободно и добровольно отдает Свою жизнь.
То же касается и Воскресения. Оно не явилось результатом каких-то естественных вегетативно-солярных процессов во Вселенной. Это было Чудо, а чудо не обусловлено “графиком движения космических поездов”. Поэтому от начала до конца жизнь Христа – это манифестация евангельского тезиса: “Бог есть Любовь”. Любовь же всегда свободна в своем выборе и в своих действиях, это не звонок заранее заведенного будильника.

– Что изменилось бы, если бы Христос не воскрес?

– С духовной точки зрения, если бы Христос не воскрес – это означало бы, что Бог сказал человечеству несколько ласковых слов, но с самим человеком, с его природой ничего не произошло, в нем ничего не изменилось, он остался прежним. У святого Августина есть три образа отношения человека ко греху: “Не могу не грешить, могу не грешить и не могу грешить”. Жизнь во Христе и со Христом как раз и дает возможность совершать эти революционные скачки от невозможности не грешить к невозможности делать это. Иными словами, у человека теперь есть возможность изменить свое сердце и ум, вырваться из объятий прошлого именно через то, что в его сердце открывается глубина, не растворимая в социокультурном и биографическом контексте его жизни. Эта глубина связывает его с внекосмическим Богом, то есть Богом, абсолютно свободным от любых законов космоса и причинно-следственных связей.

– Можно ли доказать факт воскресения Христа?

– Доказать нельзя. Если бы это было возможно, то давно бы было сделано. Доказательство – это нечто, убеждающее всех, но поскольку нельзя сказать, что весь мир согласен с христианством, то очевидно, что доказательств на уровне “пифагоровых штанов” у нас нет. Но, я думаю, это не изъян христианства, а напротив – его соль. Можно сказать, что истина Евангелия настолько очевидна, что неверие в нее является грехом. Но в то же время истина Евангелия настолько неочевидна, что вера в нее является заслугой. Господь дал человеку свободу и охраняет ее, в том числе и тем, что отказывается доказательно-навязчиво вторгаться в каждую жизнь.

После Своего Воскресения Христос не явился ни Пилату, ни Каиафе. Это и есть проявление вежливости Бога. Конечно, если бы со мной люди поступили несправедливо, а я затем оказался победителем, то сразу же нанес бы визит своим судьям и палачам. Но Христос обращается только к тем, кто любил Его при жизни. Чудо и любовь совместимы только когда сначала следует любовь, готовность прорваться сквозь туман, неясность, неочевидность и бездоказательность, когда твое сердце кричит: “Я хочу, я требую, мне нужно, чтобы так было!” И только такое сердце получает ответ от Бога.

Чудо и является чудом только потому, что оно неочевидно для каждого, его нельзя доказать никакой теоремой, нельзя подвести ни под одну формулу. Но это право свободного существа – иметь свои убеждения, спорить и доказывать, воскрес ли Христос или этого события никогда не было, подлинна ли Туринская плащаница или это поздняя подделка. И все же, прежде чем спорить, лучше спросить себя: что более соответствует природе человека – христианское свидетельство о пасхальном чуде или тяжеловесная рассудочность “научного атеизма” с пустыми и слепыми небесами? На этот вопрос легко ответить в пасхальные дни. Вот если я скажу вам: “Христос воскресе!” – всколыхнется ли ваше сердце ответным: “Воистину воскресе!” – или вы прикажете ему промолчать?..